Иван-царевича не надо (СИ)

Глава 8

Только я вернулась в холл, как подошла ко мне Игнатьевна.

— Барышня, банька ужо готова! Верка вот исподнее вам соберёт, и пожалуйте в баню! Я попарю вас сама, все косточки прогрею!

Почему-то мне вовсе не хотелось идти в баню с Игнатьевной, поэтому я ответила резче, чем надо было.

— Я не люблю париться! Дурно мне становится! Пусть Вера принесет белье, полотенца и теплый халат! Я потом отдыхать пойду, день длинный был. Да и поможет мне Вера с помывкой, а ты, Игнатьевна, тоже иди отдыхать, поди с ночи ещё на ногах.

Игнатьевна пошла звать Веру, ворча что-то нелицеприятное про столичных изнеженных барышень. Пусть ворчит, все старухи чем-то недовольны бывают. Я повернулась и медленно побрела в том направлении, которое показала мне старая нянька. Честно говоря, в голове крутилось "баня по-черному". Лично ни разу не видела, но читала что-то про это, осталось впечатление чего-то ужасного.

Когда я подошла к невысокому строению в ряду разнокалиберных сараев, навесов, небольших зданий, меня догнала Вера с пухлым узлом в руке.

— Барышня Катерина Сергеевна! Вы точно хотели, чтобы я вам помыться помогла? Ране только Игнатьевна барыню парила!

Внутри зданьица было горячо, пахло горячим мокрым деревом, распаренным веником. Было оно поделено на два помещения. В первом вдоль стен стояли деревянные лавки, в стенах вбиты деревянные вешала. На полочке у окна стоял глиняный кувшин и рядом такая же кружка. Перехватив мой взгляд, служанка пояснила:

— Квас там. Можно пить, коли жарко, можно пару поддавать, квасной дух шибко полезный.

В узле, принесённом Верой, оказались несколько мягких полотенец, мое собственное белье, которое я утром бросила в умывальной, забыв простирнуть, моя пижама, тот самый утренний салоп и теплая шаль. Ещё там был тоненький узелок с чем-то ещё. Мучительно покраснев, Верка тихо проговорила:

— Барышня, можно я опосля вас помоюсь? Я быстро, вас не задержку, ей-ей! Уж больно не хочется в людскую мыльню идти, саженно шибко там, по-черному топится. Эту, господскую баню, мамка говорила, молодой барин Сергей Матвеевич заставил построить, сам все рисунки делал. И то не сразу барыня приказала строить. Игнатьевна до сих пор ворчит, мол, баловство это. Барин молодой много задумок разных имел насчёт дома. Да успел мало.

Болтая так, Верка успела и мне помочь раздеться, и сама разделась до нижней рубахи, расплела мне прическу. Мы прошли во второе помещение. Обшитые досками стены, широкая высокая лавка (Вера сказала, что это полок), внизу обычная лавка. Каменная печь, в бок которой вмазан железный бак. Деревянные шайки на полке, в одной лежал запаренный в кипятке веник из дубовых веток. Наливая горячую и холодную воду в две шайки, Верка продолжала тарахтеть.

— Я-то не помню, малая была, маманя сказывала, что как раз после войны, летось приехал молодой барин, ваш батюшка, стал быть, и взялся за перестройку. Успел лишь воду из-под земли добыть да в кухню провести. Да ещё ретирадную от дверей убрал, построил пристройку, там, рядом с черным входом, там теперь нужду справляют, да вода все смывает. Хотел на следующее лето ещё чегой-то делать, да этой же осенью заболел в столице и помер.

Служанка помогла промыть мне волосы отваром мыльного корня, ополоснула их водой с яблочным уксусом. Эх, хорошо! Чистые волосы аж скрипели. Я готова смириться и с баней в отсутствии ванной, лишь бы была возможность помыться в тепле. Пока я нежилась в расслабляющем парном тепле на полке, заодно подсушивая волосы, Вера шустро мылась на нижней полке. И продолжала меня просвещать историей поместья.

— Игнатьевна как раз летось и уехала с барышней Майей в имение ее мужа под Дрогобуж. Шибко уж она любила молодую барышню, однако, даже больше, нежели своего сына Степку. Когда вернулась сюда после смерти Майи, так все ворчала, мол, невместно дворню так баловать, даже воды не носят и нужник зачем им теплый да чистый. Мамка даже к старой барыне ходила жаловаться, что Игнатьевна не велит самотечной водой пользоваться, мол, пусть бочками возят с реки. Барыня посмеялась, но на Игнатьевну поругалась.

Уже в полудрёме я ухватила тот факт, что у няньки есть сын. Он тоже в поместье живёт? Спросила у Веры.

— Нет, Катерина Сергеевна! Игнатьевна же кормилицей вначале у барышни Майи была, ровесники они со Степкой. А сейчас он аж в Смоленске, на откупе. Редко сюда приезжает. Игнатьевна хвалилась, что половым он в трактире там работает. Она все мечтает, что Стёпка деньгов накопит, да выкупится из крепости у барыни.

В предбаннике мы обе напились квасу и принялись одеваться. Я, посмотрев на свое белье, сказала:

— Вера, ты зря его принесла, грязное оно, я забыла его постирать утром.

Верка всполошились.

— Как это грязное, Катерина Сергеевна? Я же его тепленькой водичкой, да с господским мыльцем, ещё утром и простирала! Не понесла на прачку, сама. Нешто же можно такую красоту щелоком да рубилом портить? Не извольте сомневаться, все чистенькое!

Надо же, какая расторопная девчонка! Натянув пижаму и теплый салоп, укутав голову теплой шалью, мы побрели в темноте в дом, ориентируясь на фонарь у входа. В своей опочивальне отпустила отдыхать горничную, сама улеглась на пышную перину, покрутилась с непривычки — слишком мягко — и принялась думу думать. Благо, было о чем.

Перво-наперво, хоть и жутко не хочется, надо принять и понять, что я и в самом деле попала. То есть, я — самая настоящая попаданка, попаданистей некуда. Хоть плачь, хоть смейся. Пока возможностей вернуться в свой мир я не вижу, возможно, со временем и появится такой шанс. Но пока надо устраиваться жить здесь и так, чтобы сохранить свою жизнь и здоровье, то есть, с максимальными возможностями и удобствами. Что в это время достаточно непросто. К тому же, имея на руках убыточное хозяйство. И меня саму, не имеющую никакого опыта работы.

Но также я отчётливо понимала, что нет другого варианта у меня, как собрать себя, свои кое-какие знания в кучу, вычесть отсюда мою природную лень, и начинать работать. А для этого необходимо провести тотальную ревизию всего, что мне досталось. И завтра с утра обязательно заберу у Игнатьевны ключи от кабинета, от стола в нем, не знаю, есть ли сейф там, но узнаю обязательно. И от мансарды тоже. Хватит этих тайн мадридского двора.

Постараюсь узнать у Верки, она девчонка словоохотливая да примечающая, отчего это Игнатьевна возымела такую власть в поместье. И надо налаживать отношения с соседями. Поместья здесь не самые крупные, да ещё война катком прошлась по многим из них, в одиночку трудно будет выплывать. Надо будет как-то кооперироваться, выбирать направления специализаций и так далее. Идея помещика Вербицкого весьма интересна и перспективна, но одному ее точно не потянуть, надо искать соинвесторов. Как обычно, идей в голове у меня много возникает, проблема в том, что заниматься их воплощением в жизнь я не хочу, лень-матушка вперёд меня родилась. А теперь… нет у меня за спиной ехидной, но надёжной бабули, пусть безалаберных, но если обратиться, то обязательно помогающих родителей, ни деятельной сестрицы Светки, которая всегда зрила в практический корень.

И что-то мне стало так жалко себя, так я рассуропилась, что заплакала тихонько в подушку. Выплакавшись и устав от сего действа, я начала погружаться в сонную дремоту. Но не тут-то было! Меня напугал и разбудил холодный мокрый собачий (волчий?) нос, шумно сопящий и тыкающийся мне в лицо. Я испуганно подскочила и тут же получила в голове порцию информации.

— Спишь, а у тебя воры объявились! Добро твое, теперь уже наше, умыкнуть хотят! Сава хромой давно спит в своей каморе, а вражины доску в заборе отодвинули и в сарай наметились. Доски сзади выдирают. Сегодня на поминки двух свиней забивали, да использовали только мясо от одной. А вторую решили на солонину да закоптить. А то посевные работы начнутся, людишек надо будет добре кормить. Я слыхал, сегодня Марфа, мать Верки твоей, говорила своим помощницам. Велела на завтра тузлук (крепкий солевой рассол — прим. автора) приготовить.

Я помотала головой, прогоняя сонную одурь. То есть меня сейчас грабят? И кто? И никто ничего не видит и не слышит? А как же местные кабыздохи? Вчера ночью они весьма голосисто тявкали! Я подскочила одеваться, надо бежать, спасать добро! Мне даже в голову не пришло, чем я буду защищать то самое добро и с кем, коли все спят сном праведников. Торопливо путалась во всех этих завязках, то ли дело — наша одежда — впрыгнул с разбега в штаны и кроссовки и можно бежать. Хаська тем временем раздавал руководящие указания.

— Ты пока народ поднимай, а я задержу уж ворье! Не местные мужички-то, нет на них запаха тутошнего. Двое их. И лошадь с телегой там, в лесочке за забором. Что? Псы дворовые? Так спят они, кто-то их сон-травой угостил с вечера, пахнет из их мисок. Я-то на кухне у Марфы ел, там все чисто. Марфа баба добрая и жалостливая, хорошо кормит. Ну, я побег! Если услышишь чего — не пугайся! Это я шалю! Давно не веселился.

Хася убежал, следом понеслась и я, хотя и боялась свалиться с лестницы в темноте. Про свечу я даже и не вспомнила, азарт погони захватил и меня. Вихрем пронеслась по служебному коридору, где были расположены отдельные каморки для прислуги, тарабаня во все двери и вопя во все горло — Караул! Грабят!

Народ с перепугу (ещё бы, голосок-то у меня иной прорезается командирский, от дедушки!) выскакивал в чем был. А я уже неслась дальше по переходу в людскую. Подняла и там людей, сама выскочила через черный ход во двор. За мной трусили полуодетые мужики, сверкая нижними портками. По-моему, они так и не поняли, в чем дело, но раз барыня велит бежать, значит, надо бежать. Бабы отставали от нашего авангарда, оно и понятно — пока все эти рубахи — сарафаны натянешь…

Возле черного хода я нашла здоровую сухую ветку, видимо приготовленную для утренней растопки печи, и подхватила ее. Теперь неслась по направлению к хоздвору, волоча за собой эту ветку (сил поднять ее грозно вверх у меня не хватало), поднимая ею такие клубы пыли, что бегущие следом мужики дружно принялись чихать и кашлять. Где-то на середине пути к месту преступления мы услышали такое, что впору было бежать менять портки.

Хорошо, Хася меня предупредил, а то бы и я кхм… оконфузилась. Вой, постепенно переходящий в инфразвук, отдавался внутри, заставляя холодеть не только душу, но и кишечник. Сердце переместилось куда-то поближе к пяточным костям и отказывалось вернуться на законное место. Мужики, трусившие за мной, остановились и нервно затоптались на месте. Догнавшие их бабы тоненько завизжали. И только я, как храбрый Мальчиш-Кибальчиш, продолжала свой забег.

По-прежнему пыля веткой, я подбежала к тому сараю с ледником, где хранилось мясо вышеупомянутой свинки. Следуя информации от Хаси, обогнула сарай и увидела по настоящему инфернальную картину — темнота, смутно виднеется дыра в задней стене сарая, рядом с дырой валяется на земле неясная фигура, рядом мешок. Ещё одна фигура застряла в той самой дыре с мешком на плече. То ли из-за мешка вылезть не может, то ли ужас сковал все члены злостного расхитителя социал… ой, не то, помещичьей собственности.

А над всей картиной поверженных вражин царила огромная, с меня ростом, фигура волка. Зелёные, призрачные огоньки пробегали по его шкуре, зелёным же светилась пасть и обводы глаз. Ужас тихий! Всё-таки решившиеся последовать за хозяйкой мужики, обогнув сарай и узрев сие фантастическое зрелище, завизжали не хуже тех баб. Но наконец-то протолкался сквозь голосящую толпу хромой Сава с факелом в руке. Осветил картину побоища и все увидели валяющегося в глубокой отключке первого вора, и второго, так и стоящего в дыре с мешком недвижимо и только беззвучно открывающего рот. Что говорило о том, что хоть этот был в сознании. И маленького щенка хаски, робко прижавшегося к моим ногам.

На которого я тихо шипела.

— Хася, не прижимайся так сильно, ты же меня свалишь своим весом! Ты откуда это страшилище взял?

Хаська шумно вздохнул и ответил мысленно.

— Так у тебя в голове и подсмотрел, когда ты первый раз в обморок упала, со мною встретившись. У тебя тогда разные образы в голове мелькали — и мужик какой-то верхом на волке и волк в бабском чепце и очках на морде. Но мне вот этот понравился — ты его собакой Баскервилей называла.

Осмелевшая толпа, не обнаружив при свете ничего страшного, кроме ворюг, загомонила облегчённо. Я подняла руку вверх и громко сказала:

— Этих двоих в холодную до утра, с утра за урядником отправим. Мясо вернуть на ледник. Дыры заделать. Почему никто ничего не слышал и собаки тоже — поговорим утром.

Мои распоряжения кинулись выполнять немедля, без рассуждений. Видимо я, своей "беспримерной" храбростью сумела внушить людям хоть не уважение, но почтение точно. Мы двинулись толпой назад, остались только те, кому было поручено дело. И тут, кое-как выползшие из своих конур дворовые Жучки и Бобики, вяло и нестройно принялись брехать, периодически переходя на подвывание. Скорее всего, это они на Хаську реагируют, а не на воров. Кстати, надо бы завтра осмотреть животных, мало ли, могли и всерьез потравиться.