Иван-царевича не надо (СИ)

Глава 34

Толпа бурно галдящих и подбадривающих себя выкриками мужиков не докатилась до нас метров пять. Только тогда они остановились и смотрели на нашу жидкую цепочку людей с полным недоумением. Всё-таки были сильно пьяны и не сразу увидели и поняли. Я внимательно осмотрела толпу. Многих я знала, если не лично, то в лицо точно. И ранее не замечала в них склонности к бражничеству.

Гаврилу увидела не сразу, в первых рядах его не было, он как-то шустро переместился за спины бунтующих пьяниц. И, на мой взгляд, был он трезвым. Толпа постояла, видимо, обдумывая наше внезапное появление, потом вперёд выступил здоровяк Ермолай, второй помощник кузнеца. Он от рождения не обладал быстрым умом, а уж пьяным-то…

— Эта чё та? Эта вы откеля здеся? Мы тута пришли, а вы здеся…

У мужика явно слом шаблона и он не понимал, как теперь действовать. Хорошо бузить и хулиганить, когда никто посторонний не видит, а тут вроде сама барыня стоит. Как при ней бунтовать? Но тут один из подпевал Гаврилы, видимо, науськанный им, крикнул:

— Барышня, отойдите, мы вас не тронем, вот только эти чёртовы яблоки вырвем да и все.

Ну да, я прям вся такая наивная, что сразу поверила! Почуяв слабину, эта управляемая подстрекателем толпа кинется ещё что-нибудь "чертовое" изводить. Например, кур, несущих яйца с коричневой скорлупой. Мало ли что взбредёт в затуманенную алкоголем голову. Вероятно, понял это и Яков Семёнович, который подчёркнуто спокойным голосом сказал:

— Мужики, хватит бузить, идите лучше по домам! Проспитесь, а завтра поговорим! Чем недовольны, что хотите… Будете пакостничать — вы же понимаете, что добром тогда дело не кончится. Пока Катерина Сергеевна особо не сердится на вас — расходитесь!

Часть мужиков угрюмо молчала, вероятно, до них начало доходить, что дело становится не молодецкой забавой, а вполне может плохо кончиться, но часть ещё, раздухаренная алкоголем, жаждала подвигов и зрелищ. Тот же самый подпевала (вспомнила, как его зовут — Лукьян, часто видела его на вывозе перегноя на поля весной), храбро выкрикнул из-за спин подельников:

— Не боись, мужики, токмо стращают нас! Их мало, чё они нам сделают? В сторону их отпихнем и все!

Так, по-доброму не понимают. Я держала пистолет в опущенной вниз руке, скрывавшейся в складках платья, теперь пришла пора показать и свой аргумент. Подняв руку с пистолетом, как учил Андрей, я сказала:

— Назад! Отошли назад! Хотела с вами по-доброму — вы не слышите! Уряднику известно о вашем бунте и он с полицейскими уже едет сюда. Не разойдетесь сейчас по домам — вы же понимаете, что каторга вам будет. Этого хотите? Ещё шаг к полю — и я выстрелю! Хотите умереть в праздник?

Толпа, глухо заворчав, качнулась назад. Желающих грудью на амбразуру было маловато. Мужик, которому я доверила второй пистоль, тоже выразительно щёлкнул курком. Лукьян пьяно выкрикнул:

— Кондрат, ты пошто за них встал? Неужто в соседа стрельнешь?

И, пьяно смеясь, выбрался из толпы и пошел на нас. Следом качнулись ещё несколько человек. Среди них — Ермолай. Кондрат, стоявший рядом со мной, пробормотал:

— Мой — Ермолай!

Я кивнула, и мы выстрелили одновременно. И тут же раздался дикий крик. Если честно, то я здорово испугалась, ведь целилась я в землю у ног Лукьяна. А он сейчас орал и катался по земле. Толпа ахнула и откатилась назад. Только Ермолай застыл на месте и тупо смотрел на большое мокрое пятно, расплывающиеся по праздничным порткам.

Кондрат тихо сказал:

— Я в землю, промеж ног, стрелял. Это он со страху.

Толпа продолжала отступать, Лукьян продолжать голосить. А я замерла на месте, не в силах двинуться, хотя понимала, что надо оказать помощь. И тут увидела, что в лесопосадке, огораживающей поле, мелькает цветистая рубаха Гаврилы. Похоже, пока суд да дело, он, однако, решил "сделать ноги". Я с усилием повернулась назад. Хаська сидел среди картофельных кустов в своем обычном щенячьем виде. Тихо, одними губами, прошептала:

— Хася, Гаврилу остановить и взять!

И громче, уже для свидетелей, крикнула:

— Хася, фас! Взять!

Волк сорвался с места и большими скачками рванул за убегавшим Гаврилой. Если кто и удивился необычной скорости, с которой несся щенок, то все равно ничего не понял. Толпа, лишившись вдохновителя, то растерянно смотрела ему вслед, то поворачивалась к катающемуся в пыли Лукьяну. Кажется, я и правда его ранила. Штанина понемногу намокала от крови. Такого никто не ожидал, и я в том числе.

И тут я увидела мчащуюся на всех парах, в клубах пыли черную арестантскую кибитку, верховых, скачущих позади, и облегчённо выдохнула — урядник со своими служивыми подоспел вовремя!

Появление урядника с сотоварищами подействовало на мужиков как самый лучший "Антипохмелин". Которые были чуть менее пьяны, чем небольшое количество застрельщиков, протрезвели мгновенно. Толпа в испуге качнулась в одну сторону, в другую — с одной стороны урядник со служивыми, с другой стороны — мы, бежать некуда! И тогда мужики приняли самое неординарное решение.

Толпа кинулась ко мне, падая на землю на колени и вразнобой голося.

— Матушка, барышня Катерина Сергеевна! Спаси! Мы ж не со зла! А то пьяные были! Подговорили нас! Пощади! А мы уж отслужим!

И только самые пьяные и идейно вдохновлённые растерянно топтались на месте, не понимая, что им сейчас делать? С двух сторон стоят вооруженные люди, предводитель исчез, а они? Лукьян по-прежнему выл, Ермолай также тупо разглядывал свои портки, затем оглядывался — не видит ли кто то же самое, что и он? И опять пытался осознать происходящее.

Арестантская кибитка приблизилась, на облучке, рядом с кучером, сидела зареванная Верка. Подъехали и верховые. Савелий Петрович, наш урядник, несмотря на свою тучность, верхом смотрелся очень по героически. Наклонившись в мою сторону, он громко спросил:

— Что тут у вас, Катерина Сергеевна? Бунт никак? Однако солдат на подмогу вызывать надо!

Я качнула головой отрицательно.

— Сами справимся, Савелий Петрович! Вот зачинщиков арестуйте, а с дурнями я сама разберусь! Потравы-то они никакой не устроили. Да и напоили их и подговорили специально.

— И кто же у вас такой храбрый? Чтой-то не вижу? Это вы, кстати, стреляли? Хороший выстрел!

Лукьян с перепугу даже выть перестал, только тихонько поскуливал. Я подошла к нему, наклонилась. Праздничные портки, чуть повыше таких же праздничных лаптей, были, как будто распороты ножом на небольшом расстоянии, и были окровавлены. В разрезе штанины хорошо была видна небольшая линейная ранка, в которой углом торчал небольшой осколок камешка! Я подавила истерический смешок. Вот уж воистину Зоркий Сокол, Косой Глаз! Это я о себе, если что. Я выстрелила в землю, попала в небольшой камень, от него откололся кусочек и попал Лукьяну в мышцу голени. А кровит так сильно потому, что он пьян и давление высокое в сосудах.

Ничего страшного нет, я пальцем подковырнула краешек камня, и он легко выскользнул из ранки. Кровотечение не возобновилось, видимо, сосуд уже затромбировался. Остальную помощь могу оказать только в поместье. И тут послышался вой. Недалеко. Вначале я испугалась, что это воет Хася, срывая маскировку, но нет. Вслед за воем послышалось и веселое тявканье щенка. Что-то там происходит?

Забыв об опасности, о том, что пистолет у меня разряжен, я, подхватив юбки с боков, рванула с места в лесопосадки на приличной скорости. За мной нестройной толпою бежали наши, продирался сквозь кустарник верхом на лошади урядник. Далеко уйти у Гаврилы не получилось. На небольшом свободном пятачке пространства между кустов, на зелёной травке, лежал Гаврила, в позе то ли бабочки, то ли морской звёзды, то есть, растопырив руки и ноги. Цветастая праздничная рубаха на фоне зелёной травки смотрелась особо живописно. Периодически Гаврила издавал тот самый жуткий вой, который так напугал меня.

Может, выл он потому, что по нему, как по асфальту, весело пробегался Хаська, добегая до поясницы, нежно покусывая задержанного за ээ… ягодицы, сквозь портки. Добавьте к этому то обстоятельство, что Хаська только выглядит щеночком, на самом деле Гаврила в полной мере ощущал, как по нему носятся все шестьдесят кило откормленной волчьей тушки. Поэтому он и выл.

Я укоризненно, для свидетелей, вслух сказала:

— Хася, фу! Выплюнь каку! Место!

И мысленно добавила: «Он, может, обдристался со страху, а ты в пасть все тащишь»!

Хаська соскочил со своей жертвы, весело виляя хвостом, подбежал ко мне и дисциплинированно сел у моих ног. При этом мысленно добавил, хихикая:

— Не, не обдристался, только обоссался, но по-королевски! Я ему свою любимую собаку показал!

Вот хулиган! Присутствующие восхищённо смотрели на пёсика, умиляясь его понятливости и дисциплинированности. Так, надо переключать внимание. И я произнесла специально для урядника.

— Вот, Савелий Петрович, это и есть главный зачинщик и подстрекатель, Гаврила! И это он напоил моих мужиков и подговорил их на бунт. Вот его в руки правосудия отдаю с чистой совестью и даже рада. Мне смутьяны в поместье не нужны. Но я подозреваю его ещё в двух преступлениях! Я считаю, что он, когда моя бабушка болела, а всем заправляла его сестра Игнатьевна, украл в моем доме винокуренный аппарат моего деда, производил низкокачественный алкоголь и торговал им.

Дегтярев аж крякнул. Тут одно обвинение в бунте — верная каторга, а ещё два тяжёлых обвинения — пожизненная. Не давая уряднику усомниться, я сразу же добавила:

— Надо сейчас же провести обыск у него на подворье! Пока никто ничего не знает, и его сыновья не перепрятали все! Я уверена, что они тоже все знают и помогают отцу!

Мы потихоньку двинулись в обратный путь. Гаврилу, Ермолая и Лукьяна погрузили в арестантскую кибитку, остальную толпу стражники с ружьями погнали вперёд своим ходом. Теперь, протрезвевшие, без дреколья, и осознавшие весь ужас своего положения, мужики выглядели жалко. Мы вновь все утрамбовались в телеги и тоже двинулись. Правда, ралли больше не устраивали. И так, когда схлынул адреналин боя, заболело разом все — отбитые бока, попа, руки от напряжения, голова от нервняка… поэтому я сидела молча — угрюмо.

Лишь один Хаська нарезал круги вокруг всего нашего табора, абсолютно довольный собой. Подъехавший ближе ко мне Савелий Петрович заметил, задумчиво глядя на него.

— До чего же у вас умный пёсик! И команды все понимает! Я ещё прошлый раз заметил это! А как вы, говорите, узнали о готовящемся бесчинстве?

Легенду я уже наспех придумала, не забыть бы, потом подтвердить. Поэтому ответила равнодушно, пожав плечами.

— Ну не почтовым голубем же! Трофим написал записку, подсунул под ошейник Хасе и отправил его искать меня на дороге. Трофим ведь знал, что мы должны вскоре приехать. А пёсик понимает слова "искать", " хозяйка". Когда Хаська подбежал, стал ластиться ко мне, я его погладила и увидела краешек бумажки под ошейником. Вот так и узнала.

Для окружающих крестьян версия сойдёт, Дегтярев ничего не видел, а управляющему я потом расскажу. Он поверит в правду, а остальные — нет, даже если я все честно расскажу.

Доехав до того места, где мы оставили часть людей своих, опять произвели перераспределение сил и транспортных средств. Я пересела в свою карету, Верка, уже успокоенная, села на облучок к Семке, урядник составил мне компанию в карете. Арестантскую кибитку отправили под охраной двоих стражников в поместье, туда же и телеги с грузом. А остальные двинулись в деревню, в том числе и я.

Уже в карете Савелий Петрович поинтересовался, что я намерена делать с мужиками, бунтовщиками, и семьёй Гаврилы. Да, сложный вопрос.

— Вот, думаю, Савелий Петрович, просто дурней своих я дома оставлю, ну, всыпят им на конюшне по десятку плетей, но не каторга же! А совсем без наказания оставить — они же первые меня потом не уважать не будут, не бояться. Зачинщиков, особенно Гаврилу, забирайте, как суд решит, так и будет. Вот с семьёй Гаврилы — не знаю пока, посмотрим. А что вы посоветуете, Савелий Петрович? У вас опыта поболе моего, вам больше известно.

— Хм… ну, насчёт мужиков вы правы, Катерина Сергеевна! Всех на каторгу — кто работать будет? Но выпороть надо, надо! Это верно, мужик бояться должон! Сыновья у Гаврилы — я полагаю, в деле воровства и противозаконного винокурения ему помощники были. Ежли и не докажем это — все равно злобу затаят, мстить могут. Продайте вы их по рекрутским билетам, лбы здоровые, видал я их как-то, рекрутчики только рады будут. А там, двадцать пять лет, глядишь, ещё и не вернутся…

Резон в словах урядника был, конечно. Хоть душа моя и противилась такому решению, и телесные наказания для мужиков тоже мне не хотелось применять, но из двух зол надо выбирать меньшее. Может, кто скажет, что я поступаю жестоко, но русский бунт ещё более жесток и бессмысленен. Зато так я им сохраню жизнь и свободу. Драная задница — совсем небольшая плата за это. Это я о просто пьяных мужиках.

А зачинщики знали, на что шли, и тут уж плата совсем другая будет. И почему-то мне кажется, что Гаврила не сам надумал бунтовать. Нет, поживиться в поместье — это он точно сам решил, а вот подговорить мужиков уничтожить посадки картофеля… а потом, вполне возможно, они бы толпой ломанулись бы к строящемуся сахарному заводу… тут уж кто-то похитрей и умней Гаврилы был. Знать бы ещё, кто?

За этим размышлениями моими я даже и не заметила, как мы подъехали к деревне. Обогнали толпу, с нами поехали ещё несколько стражников, Яков Семёнович, несколько крестьян на телегах из числа тех, что ездили со мной на ярмарку. Среди них и Кондрат. Кстати, надо бы присмотреться к нему, мне думается, из него получится неплохой староста для деревни. И мы без промедления, пока слухи и крики не достигли усадьбы Гаврилы, быстро двинулись к его подворью.