Иван-царевича не надо (СИ)

Глава 20

Яков Семёнович растерялся. Было заметно, что он напрягся от моего вопроса. Не ожидал от барышни такой заинтересованности в таком дурно пахнувшем вопросе? Но оправился он быстро.

— Барин, у которого я раньше работал, несмотря на возраст, очень живо интересовался всяческими новинками и читал много разных книг и журналов. В молодости он учился в Гейдельбергском университете и свободно говорил и читал на немецком. Вот в одном из журналов он и прочитал о пользе такого удобрения для земли и растений. Жаль, что применяли мы такой метод всего несколько лет, умер он, а наследникам неинтересно было поместье. Вот я решил здесь применить то же самое, результаты были хорошие, но если вы против…

— Ну что вы, Яков Семёнович! Конечно, я не против! Если вы еще какие новинки знаете — приходите, обговорим, нам в институте тоже много чего преподавали. И от бабушки осталось множество разных журналов. Пока все времени не хватало, но теперь, с таким управляющим, думаю, что и это наверстаю.

Так, переговариваясь, доехали до дома, я пошла переодеваться к обеду, пообещав, что вскоре приду. Торопливо умылась, смыв с лица и рук дорожную пыль, сменила теплое платье на лёгкое, домашнее. Накинула шаль поверх платья, и побежала по мощеной дорожке в дальний флигель. По пути мне попался плотник Архип. Поклонился мне и проговорил.

— Так, сталбыть, барышня, наделал я вам энтих ящичков! Куды их нести прикажете?

А какие ящички? Вспомнила, тетеря беспамятная! Под рассаду же!

— Так, Архип, эти ящички принесите в дом, пусть их Трофим поставит на подоконники в бальной зале! И передай Антипу-садовнику, чтобы он их землёй заполнил. Будем сегодня семена сеять!

Вот ведь какая я растеряха! Недаром бабуля называла меня полоротой. Не знаю, что обозначает в самом деле это слово, но в бабулиной интерпретации это обозначало несобранную, легко забывчивую личность. То есть, меня.

Дорожка до флигеля была сухой, чисто выметенной, поэтому я легко и быстро туда добежала, не испачкав туфель. Неподалеку от домика я увидела, кто мел дорожку. Старший мальчик управляющего показывал среднему, лет восьми, братишке, как правильно держать метлу. Ещё одного старшего мальчика, не было заметно рядом. На новой скамье сидела девочка, играя со своей куклой.

Неподалеку стояла небольшая деревянная тележка на колесиках, с металлической дугой сверху, на которую была накинута тюлевая ткань. В тележке, на мягком матрасике, спал младенец. Интересно как! Прообраз современной детской коляски? Кто-то здорово придумал! Дети не шумели, не галдели, просто каждый занимался своим делом. Но я заметила, что старший мальчик, тем не менее, постоянно держит в поле внимания младших. Нда… генетическую память не сотрешь. Еврейские погромы известны с незапамятных времён, начиная от Испании и до наших российских градов и весей. Поэтому они всегда настороже, всегда стараются уберечь самое ценное — детей.

Домик было не узнать. Если в самый первый раз, когда мы зашли сюда, это было большое, пустое, гулкое пространство, то сейчас это была, хоть и маленькая, но уютная, чистая квартира. Небольшая прихожая с вешалками, где висела разнокалиберная детская верхняя одежда, дверной проем в кухню, виден край длинного рабочего стола у окна, различная посуда на нем. Далее дверь закрыта, я так понимаю, родительская спальня, ещё одна комната — детская. И нарядная зала. Кружевные гардины на окнах, даже какие-то горшки с комнатными цветами на подоконниках — вовсе невидаль по местным меркам.

Пара шкафов, стол с поцарапанным ножками, но прикрытый нарядной скатертью. Два диванчика в простенках между окнами, два кресла. Небольшая этажерка с книгами, маленький круглый столик рядом, накрытый белоснежной вязаной кружевной салфеткой. А вот на нем… стоял артефакт, которого никак не могло быть в это время! Керосиновая лампа! Точнее, нижняя ее часть точно была от нее, а вот вместо лампового стекла была часть стеклянной бутылки с отрезанным дном, с сужающимся кверху горлышком. Неужто у них и керосин есть?

Но пришлось сделать вид, что ничего не поняла. Иначе и сама запалюсь. Стол в гостиной был уже накрыт, хозяева вносили подносы с блюдами. При виде фарфоровой супницы, от которой шел горячий пар, и пахло гороховым супом с копченостями, я совсем неинтеллигентно сглотнула слюну. Надо же, проголодалась, оказывается. За обедом шел лёгкий разговор ни о чем, Алечка благодарила меня за возможность завести свой личный огородик. Оказывается, ее родители, мещане городские, но имели свое подсобное хозяйство в виде земельного участка, где выращивали различные овощи и продавали их на городском рынке. С этого и жило семейство, и Алечка была приучена к огородничеству. И всем женским домашним умениям обучена заботливой маменькой.

Чем дальше, тем больше мне нравилась эта большая и дружная семья, где все держится на любви и уважении друг друга. Я пообещала Алечке, что обязательно поделюсь с ней рассадой овощей и цветов. Особенно она обрадовалась цветам. Сказала, что за время их скитаний ей особенно не хватало цветов. Вообще, было заметно, что семья ранее не бедствовала, вещи были хорошие, добротные. Мебель кое-где ободрана, но это скорее от переездов, чем от чего другого.

Лишь к концу обеда я позволила себе небрежно кивнуть в сторону лампы и спросить, вроде как бы, между прочим.

— И чем вы заправляет ваш светильник? Неужто маслом? Но оно так коптит!

Ответил мне вначале сам хозяин.

— Да, Катерина Сергеевна, масло сильно коптит, поэтому мы заправляем ее спирто-скипидарной смесью.

Я согласно кивнула:

— Да, нам говорили на уроках химии, четыре части спирта и одна часть скипидара. С такой смесью фонари в Петербурге горят. Но после пожара в Москве в 1812 году, все деревянные столбы в столице заменили на металлические, кованые. Очень красивые.

Но Алечка грустно сказала:

— Только света все равно яркого мало. Особенно зимой.

Я чуть не захлопала в ладоши, я знала, знала секрет яркого света этих ламп. Саму лампу, светильную смесь я видела в краеведческом музее на школьной экскурсии. Гид рассказывал тогда и про пожар в Москве, и про фонари в Петербурге. Рассказал он и про то, как получить яркий свет. Секрет был в так называемом колпачке Ауэра. Это небольшой такой кулёк из ткани, пропитанный солями оксида алюминия, калия и каких-то редкоземельных элементов. Ткань, надеваемая на штырек в горелке, быстро выгорает, оставляя после себя тончайший металлический "скелетик", который и ярко светится при накаливании.

Похвасталась я тогда полученными знаниями родителям, приехавшим как раз на побывку к семье между экспедициями. Родители переглянулись и сообщили мне, что есть ещё более примитивный способ, которому никак не менее двух тысяч лет. Древние цивилизации Южной Америки применяли для этой цели тонкостенные речные ракушки. Костяно-хитиновый покров также выгорал быстро, оставляя лишь металлическую сетку. Моллюски вместе с водой ведь получают и металлы, которые потом входят в состав ракушки.

Ура! Я нашла способ решить вопрос освещения у себя в доме. Поэтому деловито предложила Якову Семёновичу.

— Яков Семёнович, если вы с помощью наших кузнецов изготовите и мне такой сосуд светильный, то, как мне кажется, я смогу сделать свет ярче. Наш профессор по естествознанию, Панфилов, рассказывал иногда на лекциях забавные, а порой полезные, вещи. Вот, если я все правильно запомнила, мне нужно всего-то несколько самых тонких речных ракушек. Их даже ваши старшие мальчики могут найти на берегу нашей речки-переплюйки. Не бойтесь, Алечка, там не утонешь, я сама видела, там воды мне по колено если только.

Яков Семёнович очень внимательно посмотрел на меня, но, не обнаружив никакого подвоха в любознательной и активной барышне, согласился изготовить один образец и для моих испытаний, совместно с нашими кузнецами. Отобедав и искренне поблагодарив хозяйку за вкусные блюда (и я нисколько не покривила душой, мне все понравилось), я пошла к себе. Меня ждали посадочные работы, а Яков Семёнович в очередной раз с контролем и инструктажем к своим назначенным заместителям.

Наше путешествие замедлялось наличием двух телег с лошадьми. Поскольку лошадки были простые крестьянские, то и на жизнь смотрели так же, как и их возчики — неторопливо и философически. Как ни едешь — все равно приедешь. Заодно я узнала, что вторая извечная российская беда — дороги — существовала и в те времена. Мы ругаем наши дороги, которые хоть так-сяк асфальтированы, подняты над грунтом, сделаны водоотливные канавы, а вот попробовали бы они ехать просто по колее среди чистого поля, где яма догоняет очередной ухаб — вот это да!

Не спасало даже то, что в фамильной древней карете были надёжные рессоры. От тряски моя голова моталась, как у той китайской собачонки на торпеде моего авто в прошлой жизни. Я боялась произнести и лишнее слово, чтобы не откусить язык. Но все эти неудобства ничуть не беспокоили Верку. Для приличий пришлось взять с собой и горничную. Ни тряска, ни бездорожье ее ничуть не беспокоили. Она, с горящими от любопытства глазами, чуть не до плеч выглядывала в небольшое окошечко кареты, осматривая окрестности. Вера бесхитростно созналась, что дальше соседской Карповки и не была нигде ни разу. И то это было давно, с тятей она туда ездила. Ну, хоть кто-то рад путешествию.

На обед мы не стали заезжать ни в какой придорожный трактир. Марфа нам упаковала с собой достаточно еды. Мужики развели костерок возле небольшого ручейка, подвешали над огнем котел, куда налили из жбана суп, Вера нарезала свежий хлеб, холодное отварное мясо, выложила вареные яйца, лук, соль. Голодными не останемся. Но самое интересное было то, как я шла от кареты к месту нашего отдыха. Меня штормило так и шатало, как матроса с глубокого перепоя после годового плавания. Впору было морской болезни начаться.

После обеда наше путешествие продолжилось. Я попробовала лечь и уснуть, но на полный желудок это было ещё хуже, чем до обеда. Поэтому я просто лежала с закрытыми глазами и думала обо всем, что в голову придет.

Хаська с нами не поехал, сказал, что кому-то же надо остаться на хозяйстве, присмотреть за добром, чтобы не покрали. Хозяйственный мой.

Игнатьевна со своими узлами восседала на одной из телег, среди мешков с овсом для наших лошадей. Зерно мы решили из экономии взять из дома, потому что по пути следования его продавали изрядно дороже. Так говорил Яков Семёнович, и я ему верила. Чувствовалось, что он неоднократно вояжировал по губернии. К моему удивлению, Игнатьевна была спокойна, даже слегка улыбалась, не рвалась никого разоблачать или высказывать свое недовольство выдворением из поместья. Братец Гаврила, кстати, проводить сестру не пришел.

Яков Семёнович ехал верхом на коне, поэтому передвигался быстрее. Он то уезжал вперёд, разведывая дорогу, то возвращался к нам и рассказывал, что видел. Заодно делился планами и заботами на посещение Вязьмы. Количество картофеля мы вчера посчитали. Получалось, что нам необходимо не менее десяти мешков клубней. По рыночным ценам это стоило около пяти рублей серебром. Но Яков Семёнович сказал, что сможет договориться дешевле. Ещё надо было купить скипидара для моей задумки с лампами. Скипидар к нам привозили из более северных губерний, где росли сосны, на Смоленщине росли в основном лиственные леса. Да и много чего по мелочи, нужного в хозяйстве.

Ехать нам до Вязьмы было сутки с ночёвкой. Можно было бы и не останавливаться на ночлег, но по такой дороге есть риск покалечить лошадей и самим тоже пострадать. Так что ехать будем до темноты, остановимся на постоялом дворе в большом проезжем селе, неподалеку от самой Вязьмы. Утром, чуть свет, двинемся, и к полному утру прибудем в город. Я планировала пробыть весь полный день, переночевать в гостинице, а утром так же двинуться в обратный путь. Но это мои планы, а там жизнь покажет.

Хорошо бы ещё найти некоторые мастерские, аптеку. Стекольную вот, например. Вчера я занималась посевами своих семян, в чем, по мере возможностей, помогал мне и садовник Антип. Его больше всего заинтересовали картинки на пакетах с семенами цветов. Да, они очень яркие и броские. Не обошел он вниманием и пакеты с невиданными здесь овощами — томаты, перцы, баклажаны. Картинки на них тоже были яркими, привлекательными. Он поинтересовался у меня.

— И где ж это таку страсть выращивают? Поди ж ишшо и едят! У нас, однако, тако не растет. Говорите, в столицах тако есть? Ну, там-то разных диковинок хватат. Жалко, конешно, что проклятые хранцузы зимнюю саду барыни побили. Лошадей туда своих заводили, чтобы они, значить, лошади-то ихние, все барынины кусты да цветочки объели. А потом лошади и стекла побили. А так-то ране было хорошо, с этой садой. Я там для клумб цветы выращивал.

Видела я эту "саду". Большая такая оранжерея была когда-то. Печь для обогрева. Засохшие, сломанные кусты. Пробивающиеся сорняки на грядах. В центре был, очевидно, когда-то уголок отдыха. Вымощенный камнем пятачок, пара рассохшихся и сломанных плетеных стульев, в дальнем углу валяется такой же круглый столик. И повсюду валяются осколки от битого стекла. Теперь, прежде чем что-то там посадить, надо будет тщательно просеивать землю.

Хотя и прошло достаточно времени после ухода интервентов из России, у старой барыни так и не дошли руки заняться очисткой и восстановлением зимнего сада. Скорее всего, все силы были брошены на восстановление хозяйства самого поместья, а на это не хватило ни времени, ни сил, ни средств. Наверняка стекло после войны стоило очень дорого.