Иван-царевича не надо (СИ)

Глава 25

Вначале послышались громкие голоса, приближающиеся со стороны служебного хода, потом возмущенный голос Трофима, затем уже более четкие женские крики, переходящие временами в вой. Сквозь приятную дремоту, в которой я пребывала в гостиной, расслышала:

— Матушка, Катерина Сергеевна! Барышня, помоги! Напасть-то какая!

Господи, что ещё могло случиться? Я резвой корочкой подскочила с кресла, хотя до этого с кряхтеньем, как столетняя бабка в нем устраивалась, сунула ноги в те же самые чуни и выскочила в холл. Там стояли три деревенские бабы и рассерженный Трофим, кышкающий на них, как на шкодливых кур.

— Пошли отсюда! Вот завтра с утра к господину управляющему приходите, пусть он ваши дела решает! Кыш, сказал! Отдыхает Катерина Сергеевна! Не беспокойте ее!

Бабы взвыли ещё пуще:

— Трофимушка, так ить чем Семеныч нам помогет-то? Бабка барышни, Пелагея Степановна, могла же лечить людей! Можа, и барышня Катерина Сергеевна чё могет? Так ить напасть какая стряслась!

Я подошла ближе:

— Ну, что там у вас случилось? Говорите, только по очереди, не все сразу.

Бабы испуганно примолкли. Одну я точно знала, это птичница Груня, а двух других вроде не видала. Потом Груня, видно в силу личного знакомства со мной, первой начала:

— Так ить дело-то тут какое, и говорить-то стыдобушно, да деваться некуда. Мужики наши, мой Федул, вот Наталкин Пров, да Силантий Любавин, они ж самые первые по деревне бражники! И где они берут-то ее, проклятущую!? Ежлив дома и ставлю медовую брагу, так на великие праздники, Рождество али Пасху. А оне повремень хмельные ходют! Ране Гаврила как-то через Игнатьевну списывал имя барщину, а ныне как быть? Господин управляющий не потрафит им! Ой, продадут мужиков, али в рекруты сдадут! А у нас ведь детушки малые!

Я непонимающе смотрела на них, что они от меня хотят? Чтобы я им барщину списала, что ли? Но Груня продолжила, подвывая и сморкаясь в угол платка:

— Так вот по прошлой ночи, как раз намедни перед вашим приездом, мужики ещё с вечера бражничать почали, потом убрели куда-то. Затем, уж за полночь, такие крики, такой вой, что жуть взяла! Ну, чисто черти с кого-то шкуру живьём снимают! Я дверь на запор, сама трясусь вся до последней жилочки! А в дверь ктой-то ломиться, да воет, прям, нечиста сила перед Рождеством! Потом кое-как спознала голос своего Федула, открыла. А он и словечка сказать не может, трясется только, да головой трясет, мелко-мелко так… страсть какая! А ещё, прости Господи, обдристанный весь, словно дитё малое! Пришлось в лохани его мыть, как сосунка мелкого, да портки на улицу выбрасывать, в хате дышать нечем было. Дома сиднем почитай сутки молча сидел, тока головой все тряс, а седни и сказал:

— Всяко видал, а такой страсти никогда! Все, как отец Василий говорил про дьявола — ликом черен и прекрасен! Только весь светится зелёным светом да глаза красными угольями горят! А ишшо зубов много и здоровые такие и тоже зелёным горят! И сам ростом с нашу хату! И вроде не говорит, а в голове слышу: "Ещё раз почнешь бражничать, Федул, так и заберу тебя с собой, и свету белого больше не увидишь, будешь сковороды каленые у меня в аду лизать»! А дальше сомлел я, как домой полз — и то не помню. Не могу из хаты выйтить, тока к двери, как будто что не пускат меня на воздух, так и мнится, что стоит дьявол за углом, меня ждёт. Вот, барышня.

Я стояла, раскрыв рот от такого красочного описания алкогольного делирия! Привидется же такое! Или это отец Василий обладает даром художественного слова? Меж тем в повествование добавила и свою лепту вторая крестьянка, судя по всему, Наташка, поскольку своего мужа она называла Провом.

— Все так и есть, барышня Катерина Сергеевна! Мой-то Пров прибег домой белешенький весь, наче мукой присыпанный! И тоже, грешно сказать-то, обосранный аж до рубахи. Тока сказать ничего не может, ичет все время. Вот ичет и ичет! Мне уж самой больно глядеть, как он ичет! А спрошу, что стряслось-то, так он ещё сильнее ичет и головой трясет! И тоже из хаты ни ногой! А ведь сеять пора, поле-то давно вспаханное, а он, ирод проклятущий, то бражничать, а теперь из хаты не вылазит! Делать-то что, Катерина Сергеевна?

Третья, Любава, заплакала ещё горше, нежели первые две ее товарки.

— Да и леший бы с ним, икал бы он! Так Силантий и того хужее! Говорить могет, то же самое сказал, что и Федул. Да только вот срет все время, как только звук, какой услышит резкий. То детня побежала на улицу, дверью хлопнула, то я седни ухватом об чугунок брякнула. А то кочет клятый залетел на заплот, да как почал глотку драть, кукарекать значца, так Силантий весь и обделался. Вонь по хате, сил уж нет. Хотела уж его в сарай к овечкам вывести, нехай там живёт, воняет, дак мы его со старшаком нашим тащим в дверь, а он уцепился за окосячку и орет благим матом! И серет…

Я не знала, смеяться мне или плакать, слушая столь трагическую повесть про икоту, понос и дьявола. Интересное сочетание, кстати. Сдерживая смешок, спросила:

— А от меня вы что хотите? Дьявола изгонять я не умею, это к отцу Василию.

Бабы заголосили в этот раз слаженно, в унисон.

— Дак, Катерина Сергеевна, можа снадобье како дадите? У бабушки вашей, Пелагеи Степановны, завсегда разные снадобья бывали, и помогали народишку-то. А то ведь лекарь далеко, да и деньгу берет! Кто ж к нашим-то мужикам поедет? Помогите, барышня, ради Христа!

Я призадумалась. Вроде и грешно и смешно, но вмешаться придется. Ну, самое простое, диарея, понос то есть. Где-то в бабкиных запасах видела сушеные перемолотые ягоды черники и черемухи, хорошее вяжущее средство. Икота и страх. Здесь может помочь сборный отвар мяты, пустырника и валерианы. Но не мгновенно. В течение суток, не раньше.

Велев Трофиму увести баб на кухню, пусть их там хоть чаем напоят, да каких-нибудь лепёшек дадут. Пусть ждут, пока я им "снадобья" готовлю. Сама пошла на мансарду, благо теперь никто не прятал от меня ключи, и не проверял, не занимаюсь ли я там богопротивным делом. Седативный отвар я готовила почти час, затем сделала смесь из ягод, расфасовка по бумажным кулькам, уж заварить бабы и сами смогут. Выдав им снадобья и строго проинструктировав по их применению, добавив, что подействует не сразу, но подействует, отправила их по домам, к страждущим супругам. И передав им, что, если ещё раз напьются, то я, не дожидаясь дьявола, своей волей продам их по рекрутским билетам.

Проводив крестьянок, непрерывно поясно мне кланявшихся, я сказала Трофиму.

— Щенка моего видели? Найди его и скажи, вот прямо словами, что хозяйка его ждёт. Он пёсик умный, все понимает!

Сдается мне, что этого "дьявола" и организатора антиалкогольной компании я знаю.

Искали Хаську долго, этот засранец умел прятаться, когда чувствовал за собой «косяк». Наконец, паршивец был обнаружен на заднем дворе, где изволил отдыхать в кустах. Мое повеление ему было передано, а поскольку фамильяр прямому приказу противиться не мог, то явился ко мне в кабинет, где я разбирала бумаги. Пришел, открыл дверь, толкнув ее лапой, так же и закрыв ее изнутри. Сел, благовоспитанно сложив лапки вместе и постукивая пушистым хвостиком по паркету.

Но меня его умильно-невинная морда ничуть не впечатлила. Поэтому я сурово приказала:

— Рассказывай! И лучше с самого начала и подробно!

В ответ мне последовала не менее удивлённая морда.

— О чем рассказывать-то, Катерина?

Я заинтересовалась:

— Так у тебя есть и выбор, о чем рассказывать? Тогда пока начинай с последнего, как ты в деревне тетурамом работал и дьявола изображал, пополам с собакой Баскервилей! Потом я приму пустырника, и ты расскажешь остальное. (Тетурам-препарат, применяемый для лечения алкоголизма, вызывающий отвращение к спиртному. — Прим. автора)

— Понимаешь, Кать, пьяного человека легко толкнуть на самые неожиданные поступки — велеть ему поджечь сарай или дом, совершить другое какое преступление. Алкоголики ведь легко управляемы. А эта троица постоянно, как вечер, так бражничают. И, главное, где берут, не пойму, и уследить не могу! Вроде из домов вышли и пошли на берег озерка без ничего, а по дороге смотрю — один уже бутыль тащит! И к ним никто не подходил и они никуда не ходили!

Я перебила волка:

— А кусты по дороге к озеру есть?

Хаська удивился:

— Конечно, есть, это же озеро! Ивняка там полно растет!

Да, понятие "закладка" явно появилось раньше моего времени… Растолковала фамильяру механизм этого "волшебства". Тот воодушевился.

— Вот засяду в этих кустах, обязательно поймаю того, кто им брагу оставляет!

Пришлось разочаровать Хасю, объяснив, что, скорее всего, места закладок постоянно меняют. Волк огорчился, но явно что-то задумал. Ну и ладно, лишь бы без членовредительства. Необратимого.

— Ну, ты рассказывай дальше, не стесняйся!

— Да ничего особенного и не было. Показался бражникам в новом облике, тут недавно отец Василий проповедь прихожанам читал, так живописал про дьявола, про сковороды адские… я прям вот так ясно представил… ну от собаки той, Баскервилей добавил, тоже образ хороший. В головы их пропитые едва пробился, только и смог малость постращать. А они и перепугались. Ну, повыл маленько. Собаки деревенские тоже бэк-вокалом поддержали.

— Так ты ещё и на проповеди отца Василия ходишь?

Волк надулся, я даже мысленно ощутила это.

— А что тут такого? Мне интересно, а отец Василий так рассказывает душевно! Я у двери в часовню сажусь и слушаю. Он меня не прогоняет, только улыбается, когда видит. А народишко умиляется — вот ведь тварь бессловесная и то к слову Божьему тянется!

— Хорошо, но ты от дела-то не уходи, рассказывай дальше!

— А что там дальше-то было? — волк призадумался, вспоминая — ну, в деревню соседнюю бегал, там парней тамошних пуганул. Хотели, поганцы, несколько дубов в роще свалить, с того края, что к Федоткину ближе, да продать перекупам. Тут один все суетится, глаз у него нехороший, злой, все высматривает, где что плохо лежит. Вот и подбил парней на дурное, да ещё надоумил, чтобы со стороны Федоткино зашли, вроде как тамошние людишки поозоровали. Только Андрей Петрович своих людей в строгости держит, они такого не сделают! А, вот ещё что! Красавчик этот, что приезжал с сестрицей своей к тебе, часто отирается у твоей дубовой рощи, вглубь не заезжает, по краю только. А вот как вы уехали, к вечеру он пожаловал с мужиками своими. Сам не поехал в рощу, у поля стоял, мужиков отправил, сухие дубы примечать, да старые. Вот я там ещё немного повыл, да в кустах мелькнул, сушняком потрещал, попрыгал на нем. Мужики перепугались и убежали, бросили топоры. До сих пор там валяются. Пошли кого, пущай заберут. Красавчик с тех пор только к полю подъезжает, а дальше ни-ни! Нужна ему зачем-то твоя роща.

Наутро, после завтрака, облачилась я опять в старое плотное платье, надела старенькие же сапоги от амазонки, принадлежавшей ещё Майе, шляпку с "тюлькой", под причитания Верки: «Барышня Катерина Сергеевна, негоже вам потом ходить с загорелым лицом, как девка-чернавка! Что потом господа в округе скажут!".

Ага, мне только зонтика ещё не хватает! Кружевного! И буду дама с собачкой! Впрочем, собачку успешно заменяет собой Хаська. Сегодня он само благонравие и умиление. Лежит на полу коляски, прикидываясь глубоко спящим щеночком. Надо, кстати, сказать ему, чтобы изобразил немного подросшего щенка. Не может ведь он не расти!

Когда мы подъехали к картофельному полю, там уже суетились мужики во главе с управляющим, стояла телега с мешками картофеля, лошади, запряженные в плуг и борону.

Вылезла из коляски, подошла к народу. Мужики как раз вешали на плечо одному из них два мешка с картошкой, связанных между собой веревкой за горловины. Посередине каждого мешка было по небольшой дырке. Ещё один мужик взялся за ручки плуга и пошел по пашне следом за лошадью, тянущей плуг. Получалась двойная вспашка, но это неплохо даже, земля явно была запущенная.

Мужик с мешками двинулся следом, вынимая из дырки в мешке по клубню и бросая их в земляной гребень. Яков Семёнович бежал рядом, проверял расстояние между клубнями, чтобы "сеятель" не частил и не редко клубни легли. После того, как прошли несколько борозд по всей длине поля, следом пошла лошадь с бороной. Когда было посажено почти половина поля, мирно дремавший в коляске Хася глухо заворчал. Я посмотрела на дорогу. По ней, красуясь, гарцевал на большом жеребце мой сосед, Иван Аркадьевич Пешков. Принесла-таки нелёгкая!