Этномир. Тур для чайников и проклятых мечей

Глава 7. Храм Эха

Глупее затеи, чем застрять в тисках ущелья между домами, и придумать было сложно. Собрав остатки самообладания, мы выскользнули из тени, наивно полагая, что сможем раствориться в пёстром людском потоке. Увы, маскировка из нас вышла никудышная. Лишь оглушающий гул улиц и непроницаемое равнодушие спешащих прохожих отделяли нас от неминуемого разоблачения.

— Диво дивное, — нараспев протянул царевич, не в силах сдержать восхищения.

Елисей, немного придя в себя, с неподдельным изумлением, а порой и с детским восторгом разглядывал диковинные механические экипажи. Мне то и дело приходилось одёргивать его за рукав, чтобы уберечь от столкновения с паровыми возницами.

Практически на каждом здании гордо реяли флаги Архитекторов Порядка, на некоторых полотнищах вызывающе красовался слоган: «Гармония через Контроль». Вся эта прогрессивная обстановка больше напоминала ожившую страницу из сказочного стимпанка.

Волчонок, пригревшийся в моих ладонях, жалобно заскулил, почуяв дразнящий вихрь аппетитных ароматов, плывущих от соседнего прилавка. Мой желудок отозвался на этот зов утробным ворчанием, выражая полную солидарность с маленьким хищником.

Даже рядом с уличным торговцем скромной лавки наши наряды выглядели жалко и неказисто.

— Чего желаете? — голос мужчины был столь же безжизненным, как и его натянутая дежурная улыбка.

Инстинктивно ощупав карманы, я извлекла из куртки странную монету из чернёного серебра. Голод — не тётка, а дар ведьмы пришёлся весьма кстати. Торговец с интересом рассмотрел её и выдал нам взамен дюжину дымящихся пирожков.

Выбрав место укромнее, мы разделили на четверых скромную трапезу, попутно пытаясь обдумать дальнейшие действия.

— Предлагаю… — начал Демид, но его слова оборвала внезапная тьма, столь плотная, словно кто-то одним щелчком пальцев погасил солнце.

Площадь, секунду назад полная шума и движения, замерла в оцепенении. Механические повозки остановились. Вскоре очнувшийся город вздрогнул, зажигая редкие, тусклые газовые фонари, которые тут же казались жалкими под натиском этой новой тьмы. Наши глаза привыкли к сумраку, и на бархатном полотне неба, там, где только что сияло яркое солнце, робко вспыхнул тусклый, серебряный диск луны. Точнее даже не луны, а нечто, имитирующее земной спутник.

За то недолгое время, пока мы привыкали к резкой смене дня на ночь, толпа успела бесследно скрыться.

Демид вскочил, осматривая пустую площадь. На этот раз он был абсолютно сосредоточен. Отсутствие людей и привычная тьма вернула ему спокойствие и предельную концентрацию. А волчонок, пригревшийся в моих руках, предостерегающе зарычал низким, гортанным рыком. Не сговариваясь, словно ведомые одним предчувствием, мы юркнули в очередной тёмный, ничем не освещённый переулок.

Спрятавшись в тени, мы наблюдали, как по площади прошествовал ровный строй фигур, облачённых в длинные мантии, отмеченные символом Архитекторов Порядка. Их шаги были механически синхронны, а в руках они несли не факелы, а приборы, испускающие тусклый, мертвенно-белый свет. «Патруль…» — пронеслось в голове, и пальцы сильнее сжали встревоженного волчонка.

— Идём, — одними губами шепнул нам Демид и, крадучись, держась в тени, последовал за монотонно марширующей колонной.

Мы двигались бесшумно, стараясь не попадать в зоны, освещённые мертвенно-бледными лучами приборов. Каждый шаг Демида был выверен, лёгок и точен. Я старалась не отставать, крепко прижимая к себе волчонка, чьё беспокойство передавалось и мне. Чувство опасности нарастало с каждой минутой.

Патруль свернул в узкую улочку, и Демид, прибавив шаг, прижался к стене дома, увлекая и меня за собой. От его прикосновения мне стало немного спокойней. Мы замерли, слушая, как удаляющиеся шаги растворяются в ночной тишине. Демид выждал несколько секунд, затем двинулся дальше, сканируя взглядом всё вокруг. Внезапно он остановился, подняв руку в жесте, предупреждающем об опасности.

Перед нами, в конце улочки, виднелась массивная дверь, украшенная сложным орнаментом. От двери исходило слабое, пульсирующее свечение. Это не были простые руны или узоры; это была бесконечная вязь мелких, едва различимых символов, сплетённых в единый орнамент. Дверь приоткрылась, впуская вереницу людей, а волчонок в моих руках зарычал сильнее, вырываясь и пытаясь спрыгнуть на землю. Кое-как его успокоив, я тихо спросила у притаившегося рядом со мной Елисея:

— Это похоже на Храм Эха?

— В легендах говорится лишь то, что Храм Эха хранит в себе отголоски прошлого и не позволяет лгать, — в ответ также тихо прошептал Елисей. — Что он помнит каждое слово, когда-либо произнесённое в этом месте, каждую мысль, когда-либо посетившую умы тех, кто здесь бывал. Но как он выглядит… — царевич затруднялся с ответом.

Демид, не отрывая взгляда от двери, знаком показал нам держаться в тени. Он явно обдумывал, стоит ли рисковать и приближаться к этому месту. Волчонок, остро чувствуя его сомнения, продолжал рваться вперёд, норовя выскочить из рук. Наконец, Демид принял решение.

— Я должен сходить на разведку и узнать, что там происходит, — прошептал он твёрдо и решительно. — Елисей, присмотри за ней и волчонком.

С этими словами он начал бесшумно красться к двери, двигаясь как тень, скользящая по стенам домов. Я беспокойно наблюдала за ним. С каждым шагом Демида слабое свечение от двери становилось всё интенсивнее. Внезапно она широко распахнулась, и из храма вышли двое мужчин в мантиях Архитекторов Порядка. Они разговаривали тихо, но в ночной тишине каждое слово было слышно отчётливо.

— …скоро всё будет готово, — говорил один. — Великий План близится к завершению.

— Да, — ответил второй. — И тогда Гармония воцарится на Земле.

Крадущийся Демид замер, как вкопанный, услышав эти слова. Мужчины в мантиях скрылись за углом, а Демид, не теряя ни секунды, проскользнул в открытый проём. Мы с Елисеем переглянулись и, не сговариваясь, бросились за ним.

Внутри храма царил полумрак, освещаемый лишь несколькими тускло мерцающими кристаллами, а воздух был пропитан густым запахом ладана. Стоило нам пройти дальше, вглубь зала, серебряное свечение от двери тут же погасло, и массивный створки с лязгом захлопнулись за нами. Мы оказались заперты в огромном, гулком пространстве.

— Меч, нам нужен свет! — скомандовала я, встряхнув его.

Клинок отозвался с запозданием, и когда вспыхнул, то излил на зал бледный, болезненно-изумрудный свет. Слабое сияние едва касалось стен, которые, кажется, были сотканы не из камня, а из плотного, спрессованного тумана.

— Я… я не могу полностью проявить себя, — проскрежетал меч. — Здесь слишком много… чужого…

Демид застыл в центре зала, не двигаясь. Силуэт его едва различимой фигуры казался вдвое более напряжённым, чем обычно. Но вдруг он резко обернулся ко мне с предельно чётким вопросом:

— Что ты думаешь об этом?

Мы стояли в кольце тёмных стен, окутанных зыбким, дымчатым маревом, и с нами совершенно ничего не происходило.

— Что здесь катастрофически не хватает декора? — пожала я плечами, оглядывая абсолютно пустое, унылое и ничем не примечательное пространство. — Если это зал ожидания, то не помешали бы скамейки, на худой конец. А лучше бы ещё шторки повесить на всю эту экзистенциальную пустоту. И фикусы расставить, чтобы хоть как-то разбавить этот мрак.

Какое-то время Демид, нахмурившись, обдумывал мои слова с серьёзностью, достойной академика, как будто в моём легкомыслии скрывался тайный смысл. Затем он пронзил меня испытующим взглядом и с осторожностью спросил:

— А… обо мне? Что ты думаешь обо мне?

— Не переживай, — я одарила его приторно-фальшивой улыбкой. — Моё мнение о тебе стабильно, как курс золота. Ты всё тот же хмурый, неприступный, одичавший интроверт, который не умеет говорить «спасибо».

— И это всё? — протянул Демид, и в голосе его сквозило разочарование, словно я оставила за кадром нечто жизненно важное.

— А что ещё ты хочешь от меня услышать? — с нарастающим раздражением поинтересовалась я. — Что ты ходячий комплекс с претензией на глубину? Почему тебя вообще интересует, что я о тебе думаю? Или чистосердечное признание и взаимные оскорбления — это единственный способ разорвать магическую связь между нами?

— Я надеялся, ты скажешь что-то… чего я сам себе не в силах сказать, — прошептал Демид, и плечи его поникли, выдавая глубинную усталость.

— Да почём мне знать, что ты скрываешь? — огрызнулась я. Этот бесполезный Храм Эха начинал меня изрядно нервировать. — Слушай, если ты ищешь правду, которую сам от себя скрываешь, то лучше купи себе зеркало и бутылку текилы — гарантирую, эффект будет тот же, только дешевле и без этой мистической клоаки. Бестолковая ведьма! На что она, интересно, рассчитывала, посылая нас сюда? — пробормотала я, вздрагивая от колыхавшегося вокруг зыбкого мрака.

— Зачем ты всё так усложнила? Зачем поцеловала? — с таким отчаяньем спрашивал он, что я невольно посочувствовала его горю. Впрочем, практически мгновенно это чувство сменилось злостью.

— Я тебе жизнь спасала, дурень! Лучше бы спасибо сказал! — и от досады всплеснула руками. — Ну вот кто тебя просил лезть на Лихо? Знал ведь, что это только моя миссия! Что только одолев это чудовище, я смогу вернуться домой! Уверена, меч бы засчитал мне эту попытку, — однако меч лишь что-то невнятно пробурчал и вновь затих.

— Одолеть Лихо? — он скривил губы в насмешливой гримасе, поглядывая на меня с снисхождением. — Да чтобы ты вообще могла сделать против него? Оно веками зиждилось на страданиях людей, оно настолько сильно, что, раз вцепившись в тебя, уже никогда не отпустит. Ты правда думала, что можешь вот так, выскочив на минутку, уйти от его влияния? — презрение сочилось из каждого его слова. — Для тебя здесь всё, видимо, какая-то игра? Возомнила себя настолько всемогущей и неуязвимой? Ха! — и звонкое эхо его смеха разлетелось по залу. А затем с тем же хмурым выражением лица он, понизив голос, продолжил: — Этот мир уничтожит тебя, прежде чем ты успеешь осознать всю глубину своей наивности.

Дыхание его сбилось, стало тяжёлым, прерывистым. И, шагнув ближе, Демид прошептал:

— Зачем тебе нужно было меня спасть? — говоря это, он медленно, но неумолимо сокращал между нами дистанцию.

— Потому что так поступают хорошие люди! Потому что именно такие люди дохнут первыми из-за того, что спасают идиотов, лезущих в самое пекло, — выпалила я, голос предательски дрогнул, несмотря на все мои усилия.

Демид замер, всего в шаге от меня, и, к моему удивлению, не стал спорить с моим определением «хорошего человека».

— Это что, оправдание? — его тон был ровным, но в каждом слове чувствовалась усталость. — Ты сделала это, потому что… ты просто хороший человек? Ты всерьёз это говоришь?

— Да, всерьёз! — в очередной раз огрызнулась я, чувствуя, как внутри всё напрягается. — Не понимаю, чего ты от меня хочешь? Чтобы я разрыдалась и призналась, что не устояла перед хмурым интровертом? Что я тоже боюсь? Что в твоём обществе я не чувствую себя одинокой в этой проклятой сказке?

Он молчал, выражение его лица стало совершенно непроницаемым, а меня понесло ещё дальше:

— Или, может, хочешь, чтобы я призналась, что сделала это, потому что ты — единственный человек, которого я знаю в этом безумном мире? Что мне без тебя — никак? Ты хочешь это услышать?

Демид шумно вдохнул, плечи напряглись, как будто он приготовился к удару.

— Я хочу услышать правду, — тихо произнёс он. — Не ту, которую ты говоришь себе, а ту, которую ты чувствуешь. Потому что, если ты действительно хочешь разорвать эту связь, признай, что твой поступок, этот поцелуй… был не просто жестом доброй воли.

Я рассмеялась, и смех этот прозвучал сухо и фальшиво.

— Хорошо, Демид. Вот тебе правда, которую ты так жаждешь услышать, и которая, я уверена, тебя разочарует.

Я сделала шаг вперёд, стирая оставшуюся дистанцию между нами. Теперь мы стояли настолько близко, что я физически чувствовала исходящее от него тепло.

— Я испугалась, что ты погибнешь, и я останусь совершенно одна в этом кошмаре. Вот и вся правда. В том поступке не было никакого альтруизма, только эгоизм.

Демид смотрел на меня, и впервые в его глазах не было ни тени гнева. Там было что-то вроде… понимания, смешанного с поражением.

— Когда мы впервые столкнулись с Лихом, я вернулся за тобой по той же причине, — признался он. — Никакого героизма. Просто не хотел снова остаться один.

— Что ж… — неловко протянула я, теряя весь свой запал. — Значит, нам обоим не стоит тешить себя иллюзиями о благородстве. Впрочем, вселенная не платит бонусы за мораль. Так что, похоже, мы связаны общей боязнью одиночества. Поздравляю, Демид. Мы оба — законченные идиоты. И теперь, когда мы это выяснили, что дальше?

Он осторожно взял мою ладонь в свою. Тепло его руки мигом отогрело заледеневшие пальцы.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил Демид, пытливо вглядываясь моё лицо.

Я замерла, напряжённо вслушиваясь в свои ощущения. Вопреки всем бравадам, в самой глубине души робко теплилась нежность и надежда. Было сложно понять, мои ли это чувства.

— Не знаю, — еле слышно прошептала я, отводя взгляд.

Демид не отпустил мою руку, лишь чуть сильнее сжал её.

— Попробуй сосредоточиться на моей руке, — сказал он, и в следующее мгновение из ножен вырвался клинок, зловеще сверкнув в полумраке. Лезвие полоснуло по запястью Демида, и острая, обжигающая боль хлынула в мою руку, заставив меня судорожно отпрянуть.

— Ты что творишь?! — выкрикнула я, вырывая своё запястье из его хватки. Раздражение мгновенно переросло в бурлящую ярость против абсурдности происходящего. Раны на моей коже не было, но я отчётливо ощущала жгучий порез, словно его нанесли мне.

— Почему не сработало? — лицо Демида, только что озарённое тенью странного понимания, вновь исказилось в недоумении. Казалось, он совершенно забыл о кровоточащей ране, всецело поглощённый неудачей своего безумного эксперимента.

— Ты совсем спятил? Зачем ты это сделал? — выпалила я, потирая запястье, всё ещё пульсирующее фантомной болью. И только сейчас до меня дошло, чем грозила эта связь с Демидом. Она не была эфемерной, а вполне себе реальной. Малейшая царапина на одном — и второй содрогнётся от боли.

— Прости, — пробормотал он виновато, — я просто хотел… проверить.

— Проверить что? Способность умирать от столбняка в унисон? — процедила я, безуспешно пытаясь спрятать за сарказмом подступающую панику.

Связь… Какое короткое, обманчиво-простое слово, скрывающее под собой бездну возможностей и пугающих последствий. Связь с Демидом. Как такое вообще могло возникнуть из обыкновенного, ничего не значащего поцелуя?

Демид хранил молчание, опустив голову. В полумраке Храма его лицо казалось высеченным из бездушного, холодного камня. Обычно самоуверенный и наглый, сейчас он выглядел жалким и растерянным. И это пугало ещё больше. Боги, во что я ввязалась?

— Я хотел проверить, как далеко мы можем зайти, — наконец выдавил он, с трудом подбирая слова. — Насколько сильна наша… связь.

— И ты решил выяснить это, порезав себя ножом?! Браво, Демид! Просто гениально! — я почувствовала, как к горлу подступает тошнотворная волна истерики.

Он поднял голову и посмотрел прямо на меня. В его взгляде читалось искреннее сожаление.

— Я больше так не буду, — тихо сказал он. — Обещаю. Но ты должна понять… ты — единственное, что…

— …что у тебя есть? — предположила я, втайне надеясь, что он не скажет чего-то ещё более пугающего.

— Ты — единственное, что может меня убить, — словно бы нехотя признался он.

— Ты хочешь сказать… что до поцелуя со мной был неуязвимым или каким-нибудь бессмертным? — вначале мой вопрос расцвёл усмешкой, но вскоре увял под тяжестью его серьёзного взгляда. — Какого чёрта здесь вообще происходит?

— Да, — кивнул Демид, следя, как багровая полоска пореза почти исчезла с его кожи. — Это старая сделка. Не с ведьмой. Гораздо древнее. Суть в том, что моё бессмертие существует до тех пор, пока… пока меня не поцелуют.

И посмотрел на меня с выражением абсолютной обречённости.

— Ты поцеловала меня, думая, что спасаешь мне жизнь. А на деле, по сути, дала мне шанс умереть. Теперь, если с тобой что-то случится, если ты погибнешь, то и моя жизнь оборвётся. Но если мы разорвём эту связь, я снова стану тем, кем был — бессмертным.

Я стояла, оглушённая абсурдом услышанного, и не знала, что делать: то ли разразиться истерическим смехом от нелепости условия сделки, то ли ужаснуться от перспективы окочуриться в тот же миг, когда Демида не станет.

— И ты молчал? Всё это время… молчал? — проговорила я, чувствуя, как внутри поднимается цунами ярости.

— Я не хотел, чтобы ты жила под постоянным давлением страха за свою жизнь. Я хочу, чтобы ты была свободна. Поэтому и рассказал тебе правду.

— Ты только что вывалил на меня, что моя жизнь теперь привязана к твоей способности не сдохнуть от глупости! Это не свобода, Демид! Свобода — это когда ты можешь послать всех к чёрту и не зависеть от чужих косяков. А тут — типичный эмоциональный шантаж: «Я хочу, чтобы ты была свободна, но если я сдохну — ты тоже труп».

— Я рассказал тебе правду, чтобы мы могли действовать сообща, — настаивал он, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Теперь мы знаем, что разрыв связи означает моё возвращение к прежнему состоянию!

— Может, тебе ещё памятник поставить за честность? — ядовито процедила я и принялась нервно расхаживать по пустому залу, попутно размышляя вслух: — У любой сделки, даже самой абсурдной, должен быть запасной выход! Условия отмены, чёрт возьми! Хоть какой-то форс-мажор!

— Мы находимся в Храме Эха, — глухо напомнил Демид.

— Ах да, прости, запамятовала, — фыркнула я, продолжая нарезать круги по безмолвному залу. — Чуть не перепутала это место с нотариальной конторой.

— Ведьма говорила, что именно здесь, в Храме, мы сможем разорвать нашу связь.

— Мы попытались, Демид. И из этого ничего не вышло, — я остановилась, скрестив руки на груди.

Сдаваться просто так мне тоже не улыбалось. Но если условием освобождения была правда, то стоило её нещадно излить.

— Ты боишься не моего ухода, а того, что, став снова бессмертным, ты потеряешь ту часть себя, которую обрёл со мной… Нет? Ладно, тогда так: ты боишься, что, если ты вновь станешь бессмертным, ты снова потеряешь меня, потому что я, смертная, исчезну, а ты останешься? — и снова мои слова, брошенные вслепую, не возымели никакого эффекта. — Может, ты боишься одиночества в вечности, а я боюсь одиночества в этом моменте? Или ты хочешь признать, что моя жизнь на самом деле стоила дороже твоей вечности?

Я ждала, затаив дыхание, но в ответ лишь гулкое эхо металось между холодных стен.

— Ну же, помоги мне, Демид. Давай, накидывай варианты!

— Что вечность — это жестокое наказание, если рядом никого нет? — как-то неубедительно, словно вымученно, проговорил Демид, с немым вопросом оглядываясь в пустоту, как будто ища в ней подсказки.

— Ты сам-то хоть в это веришь? — фыркнула я, не скрывая скепсиса. Впрочем, нужно отдать ему должное, Демид пытался выжать из себя хоть что-то для этой прихотливой акустики Храма Эха.

— Нет. Я не верю, что вечность — это наказание, — твёрдо сказал он.

— Тогда, похоже, мы ошиблись Храмом, — разочарованно заключила я, оглядывая унылое пространство. Всё это совсем не походило на удачу, обещанную ведьмой.

— Ничего не понимаю, — с тем же подавленным вздохом откликнулся некогда бессмертный. — Должно было сработать.

— Бред какой-то! Как правда может вернуть тебе бессмертие? В конце концов, истина — это переоценённая фигня, которую все используют, чтобы оправдать свои комплексы.

— Я был уверен, что Храм Эха поможет, — он растерянно провёл рукой по волосам, продолжая озираться по сторонам. — А теперь я могу просто умереть из-за тебя.

— Либо я из-за тебя, — поспешила напомнить, что эта связь была обоюдоострой. — Так что не строй из себя мученика, чью жизнь трагически прервали поцелуем. Я тоже теперь часть этой нелепой сделки.

— Ты права, здесь мы ничего не добьёмся, — Демид казался совершенно разбитым, и ему пришлось признать, что его главная стратегия провалилась.

— Слушай, нам не обязательно так бездарно сливать эту возможность. Может, стоит попробовать что-то другое? — предложила я, пытаясь дать этому месту ещё один шанс, и повернулась к царевичу: — Елисей, вспомни любые упоминания о Храме, о том, как он работает. Может, мы упускаем какую-то важную деталь?

Елисей нахмурился, углубившись в свои мысли. Видно было, как он напряжённо пытался найти хоть какую-то зацепку. Царевич ходил из стороны в сторону, бормоча обрывки фраз, а я наблюдала за ним, надеясь, что его вот-вот озарит прекрасной идеей.

— Молчание… — вдруг произнёс Елисей, резко остановившись. — Говорят, Храм Эха требует тишины, чтобы услышать правду. Полной, абсолютной тишины, в которой отражается каждая мысль, каждое сокровенное чувство. Может быть, вы слишком громко спорили?

Возможно, в этом что-то было. По крайней мере, других идей на горизонте не предвиделось. Пока мы оба, охваченные страхом и разочарованием, кричали друг на друга, вероятно, нам стоило прислушаться к себе. Глубоко вздохнув, я закрыла глаза, пытаясь очистить разум от суеты. Мне хотелось уловить то самое эхо, которое, возможно, таилось в глубине этого мёртвого храма.

Наступила та самая, абсолютная тишина, которую Елисей упомянул, — густая, давящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием волчонка.

Время тянулось мучительно долго, и стоило мне только подумать, что и эта отчаянная попытка обречена на провал, внезапно возник голос — чуждый, не принадлежащий никому из нас:

— И долго это будет продолжаться?