Дом вверх дном, или поместье с сюрпризом

Глава 30

Дом вздрогнул, будто живое существо. Резные коньки на крыше, оберегающие от лихого глаза, завыли на ветру. Деревянные птицы на ставенках повернули головы — их пустые глазницы вспыхнули адским золотом, прожигая воздух смоляным дымом. Из щелей между брёвнами поползли алые языки — не огня, а кипящей ярости, пахнущей плотью палёной и расплавленным свинцом.

Я до крови впилась ногтями в ладони. Цветок папоротника багрянцем пылал. Его червлёные лепестки шипели, опаляя кожу ядом.

«Новая хозяйка…» — голос из стен пробирал до костей.

Вранко рухнул на землю, расправив крылья в низком поклоне. Дарён прижался мордой к моим ступням, будто пытаясь задушить собственный крик.

— Любава, прими власть! — каркнул ворон, и в голосе зазвучала покорность.

— Верой-правдой служить готов! — прошипел кот, и шерсть его вспыхнула фосфорным светом.

Слова вонзились в грудь раскалённым гвоздём. Я отпрянула, будто меня чужим именем окликнули.

— НЕ СМЕЙТЕ! — мой голос сорвался на крик. — Жив Буян! Слышите? Я чувствую его дыхание! Слышу, как он зовёт!

Дарён оскалился, сверкнув зелёными глазами:

— Дом тебя выбрал. Без хозяина он умрёт — ставни сгниют, стены рухнут…

— Буян последние искры своей души за тебя отдал. Чтобы ты жила, — вздохнул Вранко. — Духи забрали его. Теперь он часть леса, а ты — новая хозяйка.

Грудь сжало, словно кто её ржавой цепью опоясал. Воспоминание накрыло волной: руки Буяна, обнимающие меня, — настоящие, тёплые, пахнущие дымом и смородиновым листом.

«Не бывать тому!» — подумала я, вминая цветок в окровавленную ладонь. Шипы впились в кожу, заставляя взвыть от боли.

Скрип колёс разрезал тишину. Телега Пелагеи появилась на рассвете, будто выплыла из тумана, принеся с собой ворох запахов: гниющих грибов, мокрой шерсти и увядшей мяты. Старуха сидела, обхватив поводья костлявыми пальцами. Её глаза сверкали, как два обсидиановых ножа, а от платья тянуло болотной тиной и засохшей кровью.

— Ну что, голубушка? — её голос заскрипел, как крышка гроба. — Отдашь ли цветок-смертицу?

Ногти её удлинились, заострились и стали толще, превращаясь в полноценные когти.

Я протянула цветок. Лепестки, словно живые, зашипели, наполняя воздух запахом серы.

— Выполнила я задание! — бросила я, чувствуя, как дрожь сводит челюсти. — Только зелья мне твоего больше не надо. Я разрываю наш уговор!

— Но ты желала вернуться в свой мир? Разве не ради этого… — старуха наклонилась, и от её дыхания запахло гнилыми яблоками.

Ветер внезапно стих, и даже ворон на моём плече встрепенулся.

— Я передумала! — резко ответила я.

— Ну что ж! Папоротник — это всего лишь могильная земля… — дыхание Пелагеи обожгло лицо кислой гнилью. Она щёлкнула пальцами, и цветок в её руке рассыпался в прах, оставив после себя аромат горького миндаля.

— Ты… Ты Буяна сгубила! — хрип вырвался из моего горла. — Он жизнь свою за меня отдал!

Кот злобно фыркнул.

— Для зелья нужен был не папоротник, а добровольная жертва, — сказал он.

Пелагея вскочила, её платье зашуршало, как рассерженная гадюка, а в воздухе закрутились нотки горелой кожи.

— И что с того? Думаете, что умнее меня?

— Буян пожертвовал собой, чтобы спасти меня, а ты всё наперёд знала, — ошарашенно прошептала я, и в горле запершило от запаха пепла, внезапно наполнившего двор.

Лес взревел. Земля содрогнулась, и из-под крыльца корневища выползли. От них несло сыростью и вековой гнилью, словно сама могильная земля восстала против ведьмы.

— Я сразу поняла: Буян принял тебя — никчёмную пигалицу, а Дом наделил даром. Теперь хозяин мёртв, и терем стал твоим. Зачем тебе такая забота? Отдай мне его! — завопила Пелагея.

— Нет! Дом меня принял и признал хозяйкой. Я защищать его буду от напасти всякой и чужой злой воли, — ответила я, чувствуя, как стены за спиной налились теплом, а в воздухе заструился знакомый запах воска и сушёных яблок.

Я вскинула руку. Стены терема взвыли медным набатом, выплеснув волну огня.

— Убирайся! — крикнула я, и терем повторил за мной гулким эхом, выдыхая аромат старой древесины и ладана. — Дом — НАШ!

Пелагея взвыла, закружилась на месте и на телегу опрокинулась. Вскоре она исчезла в тумане, а я опустилась на ступени, дрожа от ужаса и напряжения. Дарён устроился у ног, распространяя успокаивающий запах тёплой шерсти, а Вранко сел на плечо, уронив мне на колени перо.

— Что дальше делать будешь? — спросил кот.

— Пойду Буяна искать. Он жив. Я это знаю… — ответила я, вставая со ступеней. Воздух наполнился ароматом полевых трав под ногами и далёкого дыма, будто зовущего за собой.

Вранко взмыл к крыше, Дарён же прошмыгнул в дом, вскоре вернулся и положил перед моими ногами кожаную сумку. Там лежали: нож с рукоятью из берёсты, горшочек с тлеющими углями из домашнего очага и нитка янтаря.

— Возьми! Эти вещи тебе понадобятся, чтобы найти дорогу в мир мёртвых, не став его добычей, — сказал кот.

Я привязала янтарь к поясу, спрятала нож за голенище. Горшок с углями завернула в платок — они жгли пальцы, словно сердце билось в моих руках.

Терем снова взвыл, захлопнув окна-глазницы, и послышался голос, звенящий, как хрустальный родник:

— Там, где змеиная вода с пеплом целуется, там сердце его стучит…

Дарён фыркнул:

— Одна пойдёшь — сгинешь!

— Ещё посмотрим! — ответила я.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал кот.

— И я с вами, — отозвался Вранко.

У порога обернулась — дом стоял, захлопнув ставни, будто глаза закрыл.

— Благодарю за всё, — низко поклонилась я. — Мы найдём Буяна, чего бы это ни стоило.

Печная труба выпустила в небо клуб густого дыма, будто помахав рукой.

— Прощай, не поминай лихом! — прошептала я.

Лес встретил нас запахом гнили и черники. Тропа вилась, словно от чего-то спрятаться норовила. Вранко летел впереди, а Дарён шипел на каждый шорох в кустах. Когда деревья стали такими густыми, что свет солнца не пробивался сквозь кроны, я достала уголёк.

— Гори-гори ясно, — прошептала, подбрасывая его в воздух. Огонь вспыхнул синим пламенем и повис впереди, как светляк, рождённый из пепла домового очага.

Где-то в глубине чащи смех раздался — то ли русалки это были, то ли ветер в пустых дуплах завывал. Но я шла, не озираясь, чувствуя, как янтарь на поясе пульсирует в такт шагам.

«Держись, Буян. Иду к тебе — не как хозяйка, а как та, кто помнит руки твои».

А позади, в кровавом зареве, Дом вздохнул, прикрыв окна ставнями. Чтобы сохранить тепло. Чтобы хозяина дождаться.