Дитя Шивай

Глава 30

БРАКС

Раскол

Скорбный вопль пронзает тьму, изливая горечь и раздирающую сердце агонию в ночь. Густой бракский лес затихает под высокой каменной башней крепости; все твари сжимаются от гнева Ватрука в ее стенах.

Руки Вос дрожат, зависнув над слишком неподвижным тельцем младенца, завернутого в пеленки.

— Нет, — скулит она; ее голубые глаза наполняются свежими слезами горя. — Нет.

Ребенок родился слабым, он появился слишком рано, был слишком хрупок, чтобы выжить. Но она не простая смертная, не существо, обреченное покориться воле судеб. Она фейн, древняя и могущественная, как те древние, что пришли до нее.

Они сражались, чтобы привязать угасающие нити жизни ребенка к Терру. Сражались и победили, привязав эту жизнь к жизненной силе их мира. Но именно тогда, когда его угасающее сердцебиение начало биться в такт ритму океанов, завесы были разорваны. Раскол вырвал нежные, распускающиеся нити жизни, которые они так тщательно сплели.

— Нет, — шепчет она.

Ее пара укачивает ее на руках, его лицо искажено скорбью. Тщетная попытка унять незаживающую, вечную боль ее разбитого сердца.

— Позволь мне забрать дитя, миажна, — умоляет он почти беззвучным шепотом, зарывшись губами глубоко в черноту ее длинных волос.

— Нет, — молит она, качая ребенка у груди.

— Пожалуйста, мидейра, — говорит он. — Дитя ушло.

— Нет! — Жестокая волна силы вырывается из женщины вместе с криком, выплескивая ее ярость в комнату.

Ее пару отрывает от нее, отбрасывает и прижимает к массивным каменным стенам башни. Широко раскрыв глаза, он стонет, сопротивляясь дару, который его удерживает. Пока ее сила не ослабевает, и он не рушится на пол.

Он стряхивает пыль с рук и собирается с духом, оставляя любящий поцелуй у нее на макушке и обхватывая ее щеку ладонью. Ее взгляд остается прикованным к крошечному свертку в руках, когда он говорит:

— Я приведу остальных взглянуть на дитя, прежде чем заберу его.

Соленые лужицы ее скорби собираются на каменном полу, когда она слегка кивает, и Кезик выскальзывает из комнаты во тьму коридора.

— Как она?

Он вздрагивает от звука голоса Мьюри. В ее тоне слышится дрожащая скорбь и тяжкий груз беспокойства в медленном и осторожном ритме вопроса.

Женщина выходит из тени; ее ярко-голубые глаза покраснели, тени лежат на светлых щеках. Очевидно, она разделяет их горе. Из них всех она всегда была самой мягкосердечной.

Ожидая его ответа, она перебрасывает длинную прядь черных волос через плечо и скрещивает руки на груди.

— Сломана, — как еще он мог описать женщину, которую оставили внутри.

Но Мьюри уже знала. Ей не нужно было спрашивать, что значит потерять ребенка. Никакое время — ни столетия, ни тысячелетия — не утихомирит боль в сердце ее сестры. Так же, как время не смогло исцелить ее собственную.

— Ты поговоришь с ней? — в его голосе звучит мольба.

— Конечно, — она делает решительный шаг к двери, собираясь с силами, и замирает, оглядываясь, чтобы сказать ему: — Остальные ждут.

Он кивает, когда она разворачивается на каблуках, исчезая в комнате.

Кезик уходит от скорбных криков своей пары, петляя по темным каменным коридорам к месту их сбора. Он заворачивает за угол и находит их неподвижными, все еще ждущими у большого огня, куда они пришли, чтобы поприветствовать дитя.

Четверо мужчин стоят у массивной каминной полки из темного дерева, сглаженной веками использования. Каждый камень очага вырезан так, чтобы напоминать им об их истории. О времени, когда фейн жили бок о бок с остальными феа, глубоко в лесах Бракса.

Он склоняет голову в приветствии. Комната кажется больше сегодня вечером без двух женщин, которых он оставил позади. Мужчины приветствуют его по очереди: один с белыми волосами и трое с черными, у всех поразительные голубые глаза фейнов. Он делает долгий выдох; небольшое облегчение омывает его, когда он видит печаль в их глазах. Они уже знают.

Две женщины сидят рядом друг с другом на большом кресле с мягкой обивкой; у обеих длинные густые косы чисто-белого цвета. Низкий гул их голосов затихает, когда они видят его; его собственная скорбь отражается в их глазах. Беловолосый мужчина, Дюрек, подходит к нему и прижимается своим лбом ко лбу Кезика.

— Мне жаль, Кезик, — говорит Дюрек. — Каждый из нас чувствует твою потерю так же остро, как свою собственную.

В тишине, когда он говорит, звучит не хрупкость горя. Это его гнев, чистая и неумолимая ненависть к фейнам, вызвавшим это. Фейнам, разбившим мир.

— Мы это исправим.

— Слишком поздно, — голос Кезика срывается.

Никто не повышает голос, чтобы возразить. Ведь что они могли сказать? Никто из них еще не знает масштаба их уменьшившейся силы. Вос пострадала первой, но каждый знает, что со временем это страдание разделят они все.

Пронзительный и леденящий кровь крик нарушает тишину, и все головы резко поворачиваются к коридору. Проходят считанные мгновения, прежде чем они преодолевают коридор и оказываются в комнате, где он оставил свою пару горевать.

Мьюри стоит на коленях перед ребенком; ее удерживает кулак, намотавший ее волосы, а у горла — клинок из фейнского камня.

— Сделай это! — требует Вос сквозь стиснутые зубы.

— Я не могу, — говорит Мьюри, ее нижняя губа дрожит.

— Отпусти её, Вос! — кричит Дюрек, перекрывая раскатистый треск грома, за которым следует паутина молний, освещающая небо.

— Скажи своей паре делать, как я говорю, и я отпущу её! — кричит Вос сквозь внезапный ливень, вызванный силой Дюрека.

— Кезик, — рычит Дюрек предупреждающе, — успокой свою пару, пока я не прикончил её.

Кезик осторожно приближается к женщинам. Его взгляд перебегает с глаз его пары на кинжал, который она сжимает, пуская ручейки крови по шее Мьюри, собирающиеся на белом шелке её платья. Он опускается на колени рядом с ней, нашептывая успокаивающие слова, которые размягчают сталь женщины. Она ослабляет хватку на волосах Мьюри и отпускает клинок; тот с грохотом падает на пол.

Мьюри вырывается от неё, бросаясь в объятия Дюрека с сотрясающим рыданием страха. Кезик единственный кажется незатронутым гневом собственной пары, когда сгребает её в охапку, приглаживая волосы на макушке.

— Ты эгоистка! — кричит Вос через всю комнату; её голос хриплый и усталый. — Судьбы даровали тебе силу Шивай, а ты не хочешь использовать её, чтобы спасти невинное у моих ног!

— Дар не обходится без жертв, Вос. Ты это знаешь, — рычит Дюрек в защиту своей пары.

— Я заплачу цену, — говорит Вос, горячие слезы текут по ее лицу. — Я заплачу её!

— Нет, — рычит Кезик, заставляя её замолчать.

— Всё, что мы можем делать, — это доверять судьбам, — слабо говорит Мьюри.

— Фок. Судьбы, — выплевывает Вос. — И фок фейнов.

Буря бушует глубокой ночью, гром гремит с громким треском и вспышками, когда ветра усиливаются, воя в древних лесах Бракса.

Когда на следующее утро рассвет озаряет горизонт, бракские дожди наконец начинают утихать. Это новый день, и жизнь на Терре никогда не будет прежней. Древние разорвали завесы, чтобы спасти людей, оставив свой собственный вид на жалкую участь. Их сила была сорвана с них, осталась лишь пятая часть того, что они знали тысячелетиями. Возможно, они могли бы научиться жить с этим — если бы это уже не стоило им так дорого.

Дюрек ушел в тот момент, когда Мьюри уснула рядом с ним. Не в силах заснуть сам, слишком встревоженный и терзаемый горем. Его глаза тяжелые, когда он возвращается в крепость, голова затуманена дымкой истощения. Истощения, которое дразнит его мягкими призрачными отголосками плачущего ребенка.

Нет. Это не призрачные отголоски, посланные мучить его разум.

Его ноги ускоряются, когда он несется по коридорам, сквозь глубокие тени и яркие полосы света, отбрасываемые рассветом. Замерев на месте, когда он видит ее, он выдыхает, широко раскрыв глаза:

— Как?

Вос сияет, глядя на новорожденного младенца, уютно устроившегося у нее на руках, пока она его укачивает.

— Вос, — он повышает голос, повторяя вопрос: — Как?

— Мьюри, — воркует она, улыбаясь ребенку. — Мьюри вернула дитя.

Несмотря на всю радость, которую новоиспеченная мать держит на руках, его терзает равная тяжесть ужаса. Он бросается в их комнату, дыхание перехватывает в груди, сердце грохочет. Какую цену судьбы запросили у его пары за жизнь ребенка? Какую цену она была готова заплатить за счастье сестры? Слишком большую. Он уже знает: цена слишком высока.

Он врывается в их покои, падая на кровать рядом со своей парой, хватая её за плечи и с силой тряся.

— Мьюри. Проснись.

Она стонет, и он с облегчением выдыхает. Она жива. Он берет её руки в свои и спрашивает:

— Что ты наделала?

Её улыбка слаба.

— Ты видел?

Он кивает, предлагая ей слабую улыбку в ответ. Не желая признаваться, что это был ужас, а не радость, что он почувствовал, увидев ребенка в руках Вос.

— Какова была цена за жизнь ребенка? — спрашивает он.

Она поворачивается к балкону, не в силах встретиться с ним взглядом, когда говорит:

— Терра.

Его лоб хмурится, пока он пытается разобрать смысл её слов.

— Шивай теперь в ребенке, — говорит она, и её голос дрожит.

— Мьюри, к…

— Я знаю, — её глаза наполняются слезами, — Сколько умрет за жизнь всего лишь одного ребенка? Но как я могла не сделать этого?

Она поворачивается к нему; слеза падает, пачкая подушку под щекой.

— Она бы возненавидела меня. Так же, как я ненавижу себя за то, что позволила нашему собственному ребенку…

— Прекрати, — требует он мягко, стирая соленую дорожку с ее щеки. — Никогда больше не говори этого.

Он касается губами ее лба, шепча:

— Ты — яркий свет во всей тьме этого мира. Твое теплое сердце — остаток того, что я давно забыл бы, не будь ты рядом со мной, — он проводит пальцами по ее щекам. — Отпусти свое сожаление, миажна. В нашей жизни нет для него места.

Она встречает его губы своими — обещание отпустить прошлое. Обещание, которое, как они оба знают, она никогда не сможет сдержать, ибо ни время, ни безмерная радость не могут исцелить рану в ее сердце.