Дитя Шивай

Глава 26

ДВОРЕЦ А'КОРИ

Наши дни

Неужели мне вечно придется просыпаться от стука в дверь? Я открываю глаза, щурясь от света и свирепо глядя на высокие деревянные панели на другом конце комнаты, желая, чтобы они обратились в камень, дабы я могла снова провалиться в сон.

Нет. Не моей комнаты.

Генерал наклоняется надо мной, целует меня в макушку и набрасывает на меня халат. Он полностью одет и совершенно бодр. Слишком бодр. Я бросаю взгляд на ту сторону кровати, где он спал, когда я задремала, и на простынях едва ли есть хоть одна складка.

Сидя на коленях, я завязываю халат на талии, подавляя зевок. Я сонно улыбаюсь Риа, когда она входит, приглашенная генералом в военный кабинет. Женщина становится пепельно-серой, ее глаза вылезают из орбит, когда она видит меня. Несмотря на обмен ударами между нами, это определенно не то приветствие, которого я ожидала, и я хмурюсь, когда теряю ее из виду за дверями.

Я думала, мы неплохо поладили.

Протирая глаза ото сна, я склоняю голову к двери. Даже сквозь закрытую дверь я слышу, как голос генерала повышается за толстым деревом. Я улавливаю лишь несколько слов, но ясно, что она получает словесную взбучку за мой ненужный визит к Кадену прошлой ночью. Женщина лишь сделала то, о чем ее просила Ари, и я была более чем готова пойти на это. Я не приказываю ногам двигаться, они просто идут. Мгновение спустя я уже в военном кабинете с ошеломленной и все еще бледной Риа и сердитым генералом, стоящим напротив нее.

— Тебе что-то нужно, миажна? — спрашивает он.

Риа стонет, и мне кажется, что ее глаза вот-вот закатятся. Эта женщина не похожа на ту, что падает в обморок, но то, что он наговорил ей до моего прихода, определенно подвергает эту теорию испытанию.

— Я просто пришла узнать, в какое время Риа хотела бы встретиться для наших утренних тренировок, — говорю я, словно это самая естественная вещь в мире.

— Лейтенант не будет…

— Семь утра — не слишком рано? — спрашиваю я, и она открывает рот, когда я игнорирую возражение генерала. — Возможно, после обеда тебе будет удобнее?

— Не оставите ли вы нас, лейтенант? — генерал заставляет себя говорить ровным голосом.

Она вздрагивает от приказа генерала, не поднимая глаз от пола, пока шаркает в главную комнату, закрывая за собой дверь.

Он смахивает невидимую пылинку со своей туники и приподнимает мой подбородок одним пальцем, пока я не упираюсь взглядом в море темно-синих глаз, и говорит:

— Нет.

Этот приказ должен бы меня разозлить, должен бы задеть мою упрямую натуру, но от этого слова и требовательного взгляда мужчины у меня внутри все плавится.

— Я найду кого-нибудь другого, чтобы учить тебя, — говорит он, как будто на этом вопрос исчерпан.

— Кого-то менее умелого, — говорю я, с раздражением вырывая подбородок из его пальцев.

Его челюсть дергается.

— Того, кто не вернет тебя мне сломанной.

— Это была всего лишь царапина, — говорю я, и он фыркает на это заявление, пока я продолжаю спорить. — И она мне нравится.

— Тебе нравится Риа? — он таращится на меня, — Ты приставляешь нож к моему горлу, когда я пытаюсь тебе помочь, но женщина ставит тебе фингал, и она тебе нравится?

— Она не пыталась меня раздеть, — говорю я с многозначительным взглядом.

— Я спасал твою жизнь, — рычит он.

Очевидно, он все еще не забыл об этом.

— Как и она, тренируя меня, — огрызаюсь я. — Но она не сможет, если ты ей не позволишь.

Выглядит так, будто его зубы вот-вот треснут под давлением челюстей, когда я смягчаю позицию и беру его руку в свою.

— Пожалуйста, Зейвиан.

Я думала, что моя мольба смягчит его, но я ошиблась. В его глазах — чистое желание, когда он поднимает меня на военный стол. Рассыпая деревянные корабли и пехоту по картам Терра, он вжимается между моих ног, и в следующую секунду его рот накрывает мой.

Страстный жар его губ. Горсть волос, которую он сжимает на моем затылке. Давление его тела на мое. Мужчина практически дикий. Он прерывает поцелуй, и я делаю глубокий вдох; сердце грохочет в груди.

— Скажи это снова, — говорит он.

Я сглатываю ком в горле.

— Пожалуйста.

Он улыбается, качая головой.

— Другую часть.

Теперь я понимаю, что разожгло в нем огонь. Чего он хочет от меня. Я касаюсь губами его губ, когда повторяю его имя придыхательным шепотом.

— Зейвиан.

Он проглатывает звук, его язык проникает внутрь долгими движениями, словно он запоминает изгиб моих губ, форму моего рта. Он заключает меня в объятия, его пальцы — спутанный клубок в моих черных кудрях, пока он пьет меня. Острый клык прикусывает мою нижнюю губу, и я улыбаюсь ему в рот.

Вынырнув за воздухом, он прижимается лбом к моему лбу и глубоко вздыхает. Весь боевой запал покидает мужчину, когда он говорит:

— Не раньше восьми. До этого времени я хочу видеть тебя в своей постели.

Я киваю, и ничто в мире не может стереть улыбку с моего лица, когда он целует меня в кончик носа и направляется к двери. Он зовет лейтенанта, и ее взгляд метнулся туда, где я сижу на столе, с разбросанными остатками армии А'кори за спиной.

— Пусть Секе возьмет на себя твои утренние обязанности, — приказывает он. — Впредь ты будешь тренироваться с Шиварией.

Она послушно кивает, и как раз когда румянец возвращается на ее лицо, генерал делает резкий шаг к ней и предупреждает:

— Осторожнее с ней, Риа.

Я закатываю глаза. Мужчина, должно быть, думает, что я сделана из стекла.

— Как скажете, генерал, — она салютует.

Она исчезает в ту же секунду, как ее отпускают, и почти сразу ее сменяют Риш и Кишек. Круги под глазами Кишека продолжают темнеть, и если бы он не был фейном, я бы забеспокоилась. Хотя, учитывая, как мало я на самом деле знаю о фейнах, может, мне все же стоит беспокоиться.

Ари заходит за мной вскоре после этого; ее лицо такое же осунувшееся, как у ее брата, но все же они оба выглядят лучше, чем Кишек. Этим утром на территории тихо, и подруга рассказывает мне, что многих стражников разослали в погоню за экипажем Ла'тари. Она говорит, что ходят слухи, будто их видели недалеко от города, но пока все их поиски тщетны.

В бризе, дующем из гавани, отсутствует обычная утренняя прохлада, а голубое небо над головой несет с собой обещание скорых теплых летних дней. Трели птиц наполняют воздух весельем, но моя подруга выглядит как нельзя более мрачной, плетясь рядом со мной.

— Всё в порядке? — спрашиваю я, зная, что это глупый вопрос.

Ей не удается выдавить убедительную улыбку, когда она кивает. Я хмурю брови, и она со вздохом позволяет маске упасть, когда я смотрю на нее с недоверием.

— Кишек, — признается она.

— С ним всё хорошо?

— Будет, — она говорит это как предупреждение судьбам, чтобы так и было. — Он никогда не знал, когда остановиться.

— Звучит как весьма характерная черта фейнов, включая присутствующих, — говорю я, дружески толкая ее плечом, когда в поле зрения появляются конюшни.

Я внутренне сжимаюсь, когда она хмурится лишь сильнее и говорит:

— То, что тебя трудно убить, имеет тенденцию искажать твое представление о том, что считать опасным. Проходят столетия, и легко начать испытывать смертность на прочность. Проходят тысячелетия, и, возможно, начинаешь верить, что ты действительно бессмертен. А потом случается что-то, что напоминает тебе: где-то там, незримая, есть крошечная нить, невидимая линия, сплетенная судьбами, которая отмечает конец.

Риа появляется в поле зрения, когда мы огибаем последнюю из диких изгородей, окаймляющих нашу тропу. Она меряет шагами ринг, сцепив руки за спиной; мощный желвак ходит ходуном на ее скуле. Похоже, присутствие военного корабля давит на военных А'кори даже тяжелее, чем я думала сначала.

— Я никогда не умела утешать или давать советы, — говорю я подруге, — но скажу, что нуждаться в напоминании о собственной смертности — это черта не только фейнов.

Я стряхиваю с себя воспоминание о ледяной воде, наполняющей легкие, когда рука обхватывает мою лодыжку, чтобы утащить в глубину.

Я продолжаю:

— Возможно, людям не нужно напоминать об этом так часто, потому что наши жизни и так коротки по сравнению с вашими, но именно осознание собственной хрупкости делает остальную жизнь такой сладкой.

Она задумчиво хмыкает, пока я хватаюсь за деревянное ограждение ринга и перепрыгиваю через него. Риа вскидывает бровь, и я делаю мысленную заметку в следующий раз воспользоваться калиткой.

— Ты будешь тренироваться с нами сегодня, Ари? — спрашивает лейтенант.

Когда она не отвечает сразу, я оглядываюсь через плечо и вижу, что она раздумывает.

— Если это имеет для тебя значение, тренировки всегда помогают мне прочистить голову, — говорю я.

Она делает глубокий вдох, твердо кивает и бросается к конюшням, чтобы переодеться.

— Кто занимался твоим обучением в Ла'тари? — спрашивает Риа.

Я резко поворачиваю голову к лейтенанту и вижу, что ее глаза сощурены на мне.

— Друг моего отца. Солдат, ушедший в отставку после войны, — ложь легко срывается с моего языка.

— Солдат? — упирается она, и я задаюсь вопросом, не была ли я слишком небрежна в своей технике, чтобы эта история прозвучала убедительно.

Воздух покидает мои легкие с резким выдохом, когда ее кулак летит к моему сердцу. Это смертельный удар, если нанести его достаточно сильно. Сила удара, прерывающая естественный ритм сердца, может остановить его совсем, покончив с противником еще до начала боя. Атака — чистый стиль Дракай, и она исполняет ее идеально: стойка, изгиб локтя — безупречный портрет, которому поаплодировал бы даже Бронт. Она совершает лишь одну ошибку, и она не имеет ничего общего с ее техникой. Ошибка — в выборе цели.

На каждый смертельный удар, созданный Дракай, есть столь же смертоносный контрудар. Я смещаю корпус ровно настолько, чтобы удар прошел вскользь по груди, делая шаг к ней и выбрасывая кулак ей в ребра. Это рефлекс, которому меня научили ради выживания. Ответный удар сломает ребро при правильном попадании, часто пробивая легкое. Верный смертный приговор на поле боя.

Мой кулак встречается с тонкой стальной пластиной, спрятанной под ее кожаной одеждой. Моя рука хрустит; боль воспламеняет каждый нерв и лоскуток плоти, словно разряд молнии.

— Фок! — крик срывается с моих губ непрошенно, когда Риа сжимает мою сломанную руку в своей.

Боль от каждого перелома притупляется обжигающей агонией ее целительского дара, пока он сращивает меня заново. Я настороженно смотрю на женщину, когда она вытаскивает металлический лист из-под одежды и выбрасывает его за пределы ринга. Он невелик, чуть больше моего кулака. Она знала, куда я ударю.

— Твой учитель был Дракай, не так ли? — спрашивает она, высоко подняв брови.

Мы обе знаем, что на самом деле это не вопрос. Женщина спровоцировала меня раскрыть себя способом, достойным аплодисментов.

— Тебе следовало сказать мне, когда мы тренировались вчера, — говорит она.

— Это не казалось важным, — говорю я, глядя на пол ринга.

— Кракенхишт, — говорит она. — Ты более искусна, чем пыталась меня убедить. Почему?

— Это казалось безопасным выбором. С тех пор как причалил военный корабль, для каждого солдата, мимо которого я прохожу, я всего лишь ла'тарианка. Враг, — немного правды, чтобы лучше скрыть ложь.

— Но ты не просто ла'тарианка. Ты принадлежишь генералу, — говорит она вопросительно.

— Я не принадлежу генералу, — говорю я сквозь стиснутые зубы, ощетинившись от ее предположения, что раз она видела меня в его постели, я являюсь собственностью мужчины.

Ее брови ползут на лоб, но, похоже, она принимает мою позицию и все объяснения, что я ей дала, так как напряжение покидает ее плечи. Она проводит ладонью по голове, запуская пальцы в волосы, и выдыхает. Глядя на свою руку, я сгибаю ее, затем сжимаю в кулак, чтобы проверить, как она работает.

— Почему генерал позвал Кадена вчера, если ты целитель? — спрашиваю я.

— Мой дар работает только на костях, — объясняет она, задерживая взгляд на кулаке у моего бока.

Я замечаю Ари, бегущую к нам, облаченную в полный комплект кожаной брони; часть меланхолии уже исчезла с ее лица. Я отхожу в сторону, когда она входит и решительно шагает к Риа. Лейтенант не пытается поправить ее технику. Она просто стоически стоит в центре ринга, блокируя каждый удар, который наносит Ари, пока та выпускает всё, что накопилось у нее внутри.

Как только Ари выдыхается, и ее лоб больше не морщится в несчастной гримасе, я занимаю ее место. Риа не требуется много времени, чтобы составить более верное представление о моих навыках. Она проводит серию ударов руками и ногами, которые я учила еще ребенком. За каждым отраженным мною ударом следует другой, от которого уклониться чуть сложнее, пока я не начинаю чувствовать себя как дома, повторяя свои упражнения с Бронтом.

Облегчение наступает, когда приходит Сера с корзиной свежих фруктов и стопкой толстых сэндвичей к обеду. Хотя убедить Риа сесть на пол ринга и присоединиться к нам за едой стоит немалых трудов. Мой язык ворочает во рту ягоды, когда привлекательный мужчина с длинными каштановыми кудрями и голубыми глазами проходит мимо. Мы с Ари переглядываемся и улыбаемся, когда уголок его рта приподнимается, и он подмигивает Риа.

— Твоя пара? — смело спрашивает Ари.

Риа качает головой, улыбаясь ему вслед, пока он скрывается за углом конюшни.

— Просто мужчина, с которым я обмениваюсь удовольствием.

— В каком смысле? — спрашиваю я; кровь приливает к моим щекам, когда они обе с любопытством смотрят на меня.

— В обычном, полагаю, — смеется она, прежде чем откусить от сэндвича.

Она не кажется ни капли смущенной моим вопросом, поэтому я рискую задать еще один.

— Ты сказала, что вы обмениваетесь удовольствием. Что именно ты делаешь для него? — только когда слова полностью срываются с губ, я чувствую, насколько они неловкие.

— Значит ли это, что ты передумала насчет Зейвиана? — спрашивает Ари, явно удивленная.

Не уверена, что хочу вдаваться в подробности, объясняя, как грандиозно я попалась на обман Сисери или что она была единственной причиной, по которой я ему отказала.

Поэтому я говорю лишь:

— Я не уверена.

— Насчет какой части? — спрашивает Ари.

— Всего, — говорю я.

Я вкладываю смысл в каждое слово, слетающее с моих губ, и в тот же момент понимаю, что это неправда. Я пересмотрела свое отношение к нему, и, хоть я и говорю себе, что всё это ради долга, ради моей цели, невозможно отрицать мое желание. Желание для себя и исполнение его собственного. И почему бы и нет? Это ничего не меняет.

— Это ложь, — признаюсь я, и Ари косится на меня, вытаскивая ломтик сыра из сэндвича и отправляя его в рот. — Я пересмотрела свое отношение к нему.

Слова льются потоком, прорвав плотину в моем разуме, пока я объясняю всё. Момент, когда я шла, чтобы принять его предложение, как наткнулась на Сисери, как он забрал меня в свои покои посреди ночи, и как он узнал о моей стычке с этой женщиной на следующее утро.

— Он сказал ей, что скует ее и отправит в Ла'тари? — спрашивает Ари, уставившись на меня с открытым ртом.

— Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что искренне надеюсь, что она снова перейдет тебе дорогу, чтобы я имела удовольствие видеть, как ее отправляют на юг, — говорит Риа, фыркнув, и я решаю, что мне действительно нравится эта женщина.

— Я склонна согласиться, — подхватывает Ари, — после того, как наблюдала, как она гоняется за Зеем веками. Как будто он вообще когда-нибудь посмотрел бы на нее.

— А почему нет? — спрашиваю я. — Она исключительно красива.

— Не прекраснее тебя, — говорит Ари, и я пропускаю ложь мимо ушей.

Как бы я ни была уверена, что она просто пытается меня подбодрить, я никогда не была настолько тщеславной, чтобы нуждаться в лести.

— И эта женщина — абсолютная змея, как и ее сестра, — продолжает она. — Она последний фейн на континенте, которого я подпустила бы к королю. Уверена, Зей чувствует то же самое.

Если он так чувствует, то они обе ошибаются на этот счет. Если бы они действительно знали меня, Сисери была бы второй в этом списке.

Я вгрызаюсь в сочное яблоко, когда Ари спрашивает с набитым ртом:

— Ты помнишь Ишару?

Я киваю, но, в отличие от воспоминания, которое, я уверена, вызвала моя подруга, на ум приходит не тот день, когда я встретила эту женщину в ателье. Это ее голос, зовущий меня вслед, когда я прыгнула с ее балкона.

— Сисери и Ишара — сестры, — объясняет она.

Я слышала о соперничестве между братьями и сестрами, и хотя я росла без них, всё же трудно представить, почему сестры стали бы преследовать одного и того же мужчину.

Я пытаюсь вспомнить всё, что Ари говорила об их семье, когда на краю дороги, обрамленной живой изгородью, появляется Кишек, и она оживляется, расплываясь в улыбке. Бросив свой обед, она срывается с места, чтобы поприветствовать его, и они исчезают за густым кустарником.

Риа ухмыляется мне и говорит:

— Тот вопрос, который ты задала раньше, насчет того, как доставлять удовольствие мужчине… — я едва не давлюсь крупной ягодой, — я могу рассказать тебе как, если хочешь?

Прежде чем я успеваю понять, что согласилась, женщина уже плетет истории о долгих страстных ночах, которые она провела, усердно занимаясь именно этим делом. Искрепывающие отчеты о том, что, как она узнала за свою долгую жизнь, может поставить мужчину на колени. Она весьма живописна в описаниях, и пока леди, которую я изображаю, должна бы чураться таких вещей, любознательная ученица, которой я являюсь на самом деле, ловит каждую деталь, задавая вопросы, вытягивающие тончайшие нюансы описываемых ею актов.

Ее глубокий гортанный смех призывает Ари обратно на ринг, пока я пытаюсь взять себя в руки. Я выкашливаю маленький глоток воды, который вдохнула, когда она начала описывать долгую ночь, проведенную не с одним, а с двумя мужчинами. Я всё еще не уверена, как справлюсь с внушительным размером генерала любым из тех способов, что она описала, не говоря уж о том, чтобы иметь дело с еще одним.

Кишек возвращается с Ари туда, где мы сидим над почти доеденным обедом. Она сияет, вся утренняя мрачность развеялась на ринге, а может, за высокой живой изгородью, где она задержалась вне поля зрения с мужчиной рядом.

— О чем это вы двое шепчетесь? — спрашивает она с подозрительной улыбкой.

Я выплевываю остатки воды из легких; глаза слезятся, когда Риа отвечает:

— Об искусстве войны.

Рот Кишека кривится.

— Не уверен, что генерал имел в виду именно это для ваших уроков.

— Поверь мне, — возражает лейтенант с подмигиванием, — генерал скажет мне спасибо позже.

Я шлепаю ее по руке тыльной стороной ладони и смеюсь. Не коротким или натянутым смешком, а смехом, от которого блестят глаза и болит живот. Смехом, который выжигает счастливое воспоминание в памяти. Я смеюсь так, как редко смеялась раньше; бока болят от выражения чистого замешательства, исказившего лицо мужчины.

Лейтенант убегает, помахав рукой, когда Кишек собирает остатки нашего пикника и ведет нас во дворец. Ари, по-видимому, договорилась, чтобы Адора пришла для последней примерки перед маскарадом, и я обнаруживаю, что у нас есть время лишь на то, чтобы помыться и переодеться в чистую одежду до ее прихода.

Кишек ждет в главной комнате генеральских покоев, пока я моюсь, и я улыбаюсь, когда после быстрого купания обнаруживаю, что генерал приказал принести остальную мою одежду и развесить ее в своем шкафу. Я выуживаю с вешалок яркое платье и пару подходящих брюк, сшитых из прозрачного расшитого бисером кружева.

Адора занимается примеркой Ари в уединении ее собственных покоев, прежде чем прийти ко мне. Должно быть, она уверена в своей работе, когда завязывает мне глаза плотной черной тканью, скрывая костюм от моего взора. Я ошиблась, думая, что она будет искать моего одобрения платья. Вместо этого женщина утверждает, что половина удовольствия от маскарада — в том, чтобы показать себя присутствующим, а другая половина — в предвкушении события. Она заверяет меня, что ни одна из дам не видит своих платьев до вечера вечеринки, и я полагаю, что всегда смогу отказаться от него в пользу простого повседневного платья, если сочту это необходимым.

Ари остается со мной до раннего вечера; в руках у нее стопка бумаг с решениями и приказами для вечеринки, которые еще предстоит принять. Она ведет себя в генеральских покоях как дома, и я полагаю, что она провела много дней в военном кабинете с остальными. Она извиняется и уходит, когда темнеет, маша на прощание с заверениями, что продолжит тренироваться со мной. Мне не следует давить на нее по этому поводу; в конце концов, она в хорошем положении, чтобы вмешаться от имени короля, когда придет время, и любой навык, который она приобретет до тех пор, лишь помешает моей задаче.

Мою спутницу быстро сменяет Риш, выглядящий измученным. Он входит в комнату, неся небольшую тарелку, высоко нагруженную чрезмерно обильным ужином. Мы сидим у огня и делим трапезу; мужчина объясняет, что генерал занят на стратегических совещаниях.

— Вы уверены, что у побережья видели еще один ла'тарийский корабль? — спрашиваю я, поднимая брови.

— Я не сомневаюсь в мужчине, который его видел, но никто другой не видел корабль с момента первого наблюдения, — объясняет он.

Это не имеет смысла. Зачем посылать одинокий корабль, а через несколько дней еще один? Нет способа подойти к берегам А'кори незамеченным. Возможно, мы с Ари были первыми, кто увидел военный корабль, когда он входил в бухту, но вскоре после этого поступило множество других сообщений о судне.

— Что говорят ла'тари? — интересуюсь я.

— Их король утверждает, что ничего не знает о судах.

Их король. Небольшая оговорка с его стороны, но я не поправляю его. Может, они начали доверять мне больше, чем я понимаю.

— А что ты думаешь? — спрашиваю я.

Он открывает рот, чтобы ответить, захлопывая его, когда голос генерала гремит из-за толстых дверей, ведущих в коридор. Он не один, и о чем бы они ни говорили, разговор становится горячим.

— Прошу прощения, — говорит Риш, поднимаясь со стула и выскальзывая в коридор; дверь щелкает за ним.

Я тянусь за чашкой чая с насыщенным вкусом, теперь, к сожалению, тепловатого. Щелчок дверной защелки раздается у меня за спиной, и холод пробирает до костей. Ставя чашку, не успев поднести ее к губам, я небрежно встаю, спина напряжена, натягивая маску безразличия, пока глаза осматривают тени. Мои ноги двигаются по комнате медленными уверенными шагами; воздух, выходящий из легких, — единственный звук, который я слышу поверх спора, нарастающего в коридоре. Волосы встают дыбом на затылке, и я разворачиваюсь на пятках — слишком поздно.

— Закричишь — и я тебя прикончу, — говорит незнакомец.

Мужчина, приставивший нож к моему горлу, — чистокровный ла'тари. Волны золотистых волос обрамляют его лицо, а закругленная раковина уха — уже не то утешительное зрелище, каким когда-то было. На каждый его шаг вперед я делаю шаг назад, пока моя спина не прижимается к высокому деревянному столбику в углу кровати. Кончик его ножа пронзает мою плоть, выманивая маленькую каплю крови. Теплая жидкость стекает по шее, пачкая ткань моего платья.

Он Дракай средних лет, судя по его кожаной одежде и тому, как он держится. Свободной рукой он приподнимает мои густые локоны, фыркая, когда его взгляд останавливается на кончиках моих ушей.

— Ты похожа на одну из них, — выплевывает он оскорбление. — С таким же успехом можешь ею и быть, раз фокаешь одного из них.

Он придвигается вплотную, прижимаясь телом к моему, кивая головой в сторону двери, когда говорит:

— Не похоже, что они скоро войдут. Может, я покажу тебе, что ты упускаешь, пока занята тем, что воротишь нос от своего собственного вида, — он наклоняется близко, его голос падает до шепота, когда он добавляет: — Прежде чем оставлю тебя истекать кровью на полу.

Его свободная рука возится со шнуровкой на штанах.

Если я попытаюсь заговорить, я не сомневаюсь, что мужчина перережет мне горло, не рискуя предупредить остальных. В конце концов, я не та причина, по которой он пришел. Не случайно мужчина оказался в комнате генерала. И даже если бы он выслушал, что я могу сказать? Очень немногие знают о моей миссии здесь.

Я могла бы обезоружить мужчину, взять его в захват и попытаться убедить, что мы на одной стороне. Но всё мое существо бунтует против мысли оставить его в живых. Этот человек может носить кожаные одежды Дракай, но его действия позорят это имя. Последняя милосердная мысль, оставшаяся у меня для него, поглощается моим демоном, когда он шепчет напоследок:

— Я получу удовольствие, убивая его, пока он смотрит, как ты умираешь.

В коридоре воцаряется тишина, когда генерал выкрикивает срочную команду. Словно в ответ на печь ярости, разгорающуюся внутри меня, сама Терра начинает содрогаться у меня под ногами. Слишком легко обезоружить мужчину, когда он отвлечен нарастающей дрожью земли.

Я хватаю его запястье, выкручиваю и позволяю кинжалу упасть в мою свободную руку. Время, кажется, замедляется, и я ухмыляюсь, довольная шоком, переполняющим его черты. Он делает шаг назад — ошибка, которая будет стоить ему жизни. Не то чтобы у него вообще был шанс выйти из комнаты живым. Простое движение дает мне пространство, необходимое, чтобы отпрянуть и нанести мощный удар ногой ему в грудь, сбивая с ног.

Двери комнаты стонут и трещат громоподобными раскатами, когда мужчина падает на маленький столик, опрокидывая дребезжащую вазу, которая разбивается на полу вокруг него. Едва он успевает прийти в себя, как я уже сижу на нем, зажав его ноги между своих бедер; его собственный нож полосует нежную плоть его горла. Его глаза вылезают из орбит, и мой демон извивается от тошнотворного звука булькающего хрипа, который я слышала почти каждую ночь годами.

Кровь начинает заполнять легкие мужчины, и я наклоняюсь, мысленно заставляя его осознать свое преступление, прежде чем свет покинет его глаза.

— Угрожай тому, что принадлежит мне, и я буду охотиться за самой твоей душой даже за вратами халиэля.

Двери прогибаются и распахиваются настежь; дрожь земли прекращается, когда они ударяются о стены с такой силой, что мрамор трескается. Я выдергиваю нож из горла мужчины; теплая струя крови заливает перед моего платья, когда я поднимаю голову, встречаясь взглядом с генералом.

Есть много вещей, которые я ожидаю увидеть на его лице, пока он оценивает открывшуюся картину. Отвращение, страх, настороженность, шок, но ничто не подготовило меня к выражению беспокойства, когда его взгляд падает на меня, и к ярости, которая следует за ним, когда он замечает тело.

Он пересекает комнату стремительным шагом, заключая меня в объятия, выкрикивая приказы стражникам, которые вливаются в комнату следом за ним.

— Ты ранена? — спрашивает он, и его голос полон тревоги.

Я едва слышу его сквозь звон в ушах и качаю головой.

Риш осматривает место бойни, стиснув челюсти и широко раскрыв глаза. Он одобрительно кивает мне, прежде чем генерал увлекает меня в ванную комнату, закрывая за нами двери.

Время превращается в туманное подобие реальности. Зубы начинают стучать. Мое тело сотрясает дрожь, словно я часами была погружена в лед. Генерал поворачивает рычаг на стене, и поток теплой воды срывается из отверстия в потолке, падая мне на голову, как тяжелые капли дождя.

Он стягивает пропитанное кровью платье через мою голову, бросая его на пол, где оно приземляется с влажным шлепком. Избавившись от моих брюк, он затягивает меня под воду. Он намыливает темную ткань густым слоем мыла и быстро стирает все следы крови с моей кожи.

Обойдя вокруг меня по небольшому кругу, он тщательно осматривает каждый дюйм моего тела. Я отмахиваюсь от него, когда он заходит на второй круг. Я не ребенок, и мне не нужно, чтобы мужчина со мной нянчился.

Я выхватываю банку с пенящимся кремом и вымываю кровь из волос, едва не выронив сосуд, когда руки снова начинают дрожать. Он не пытается сделать это за меня. Он просто стоит в стороне, давая мне возможность дышать, наблюдая из-под нахмуренных бровей; его брюки и туника насквозь промокли и облепили тело.

Я всё еще грязная, я чувствую это. Я скребу тело другой густо намыленной тканью, пока бледная слоновая кость моей кожи не начинает краснеть. Всё еще грязная. Я тянусь за другой тряпкой, но он перехватывает мое запястье.

— Хватит, миажна.

Я не могу встретиться с ним взглядом, не выношу скорбного тона его голоса. Выдернув запястье из его хватки, я беру большое сложенное полотенце с соседнего столика и вытираюсь. Он следует за мной в гардеробную, меняя мокрую одежду на сухие свободные льняные штаны, и терпеливо ждет, пока я переодеваюсь в ночную сорочку.

Я прохожу мимо него в главную комнату, замирая в дверной арке и бросая взгляд на белый каменный пол, где я оставила тело. От мужчины не осталось и следа. Осколки опрокинутой вазы уже убраны. Если не считать трещины в мраморной стене и разбитой в щепки деревянной двери, ведущей в коридор, нет никаких признаков борьбы.

Генерал подходит и встает рядом, когда мой взгляд задерживается на том месте, где я оставила окровавленный труп. Я убила одного из своих. Ради него. Ради мужчины, стоящего рядом. Я могу солгать и сказать, что это было ради защиты моей чести. Учитывая обстоятельства, никто и не подумает иначе, но я знаю правду.

Я могла бы использовать это в своих интересах. Могла бы помочь убийце прикончить мужчину, устранить генерала королевской армии, и всё это — сохраняя маску невинности. Но я не могу заставить себя пожалеть о своем решении. Я вкладывала смысл в свои слова, даже сейчас, и я поступила бы гораздо хуже с любым, кто попытался бы навредить ему. Даже при том, что сама я готова причинить этому мужчине вред больший, чем удар кинжала в сердце. По крайней мере, он будет жить. Я прослежу за этим.

— Он пришел сюда, чтобы убить тебя, — говорю я себе под нос.

Я отваживаюсь взглянуть на генерала. В его глазах всё еще читается мягкость и тревога, когда он кивает.

— Я не могла ему позволить, — признаюсь я.

Генерал снова кивает и говорит:

— Я знаю.

Откуда он может знать? Я и сама этого не знала.

Я смотрю на пустое пространство на полу, совершенно потеряв счет времени, пока генерал не берет мою руку в свою.

— Скажи мне, что тебе нужно, миажна.

Как я могу сказать ему, что мне нужно, если я даже сама этого не знаю? Что мне нужно? Смерть каждого убийцы на том корабле. Конец войны. Мир между нашими королевствами и сытость для каждой голодающей души на Терре. Безопасный дом для феа. Как всё стало так сложно?

У меня нет слов, чтобы начать объяснять всё, в чем я нуждаюсь, и даже если бы были, это то, что он не может мне дать. Поэтому я веду его к кровати и забираюсь под одеяло. Генерал гасит последние мерцающие огни и молча ложится рядом.

Я только устроилась, когда его рука скользит под меня, и он притягивает меня к себе. Он кладет подбородок мне на макушку, и я утыкаюсь носом ему в грудь, вдыхая его запах. Напряжение покидает мое тело в то мгновение, когда легкие наполняются ароматом цитруса и кедра. Я не просила об этом, но, возможно, он знал то, чего не знала я. Что это, именно это — то, что мне нужно.