Реаниматолог Рода. Том 1 "Диагноз: Смерть"

Глава 2 ОПЕРАЦИОННАЯ «НОЛЬ»

Запах дешевого спирта ударил в нос, перебивая вонь плесени.Я плеснул мутную жидкость на лезвие трофейного ножа. Складной, сталь дрянная, заточка — одно название. Таким только колбасу резать или глотки в подворотне, а не проводить гастрэктомию.Но других инструментов у меня не было.

— Пей, — я сунул бутыль в руки Кузьмичу.

Старик лежал на кухонном столе, сдвинув в сторону грязные тарелки. Его рубаха была задрана, обнажая впалый, желтушный живот, на котором пульсировал черный бугор.

— Барин… — его зубы стучали о горлышко. — Я ж не выдержу…

— Выдержишь. Ты старой закалки. Пей до дна. Это твой наркоз.

Кузьмич зажмурился и начал глотать. Кадык дергался, по седой щетине текла слюна.

Я смотрел на него через призму «Истинного Зрения».

Картина была паршивая.

Опухоль в желудке светилась ядовито-фиолетовым. Она не просто росла. Она жрала. Я видел тонкие магические нити, уходящие от нее к печени и позвоночнику. Это был не просто рак. Это был паразит. Биомагический конструкт, внедренный в тело, чтобы выкачивать жизненную силу.

Кто-то очень хотел, чтобы старый слуга рода Кордо сдох в муках. И этот «кто-то» явно владел запрещенными техниками.

— Хватит, — я забрал бутыль. Старик обмяк, глаза поплыли. Самогон ударил в голову, но болевой порог это снимет лишь отчасти.

— Дай мне ремень, — скомандовал я.

— Зачем?

— В зубы зажмешь. Орать будешь — соседей распугаешь. А у нас режим тишины.

Кузьмич дрожащими руками вытянул из брюк старый кожаный ремень. Зажал пряжку в зубах.

Я выдохнул.

Мои ребра горели огнем при каждом вдохе. Руки подрагивали — сказывалось истощение и низкий сахар в крови.

«Соберись, Витя. Ты делал резекцию в полевом госпитале под артобстрелом. Справишься и на кухне».

Я закрыл глаза на секунду, погружаясь в транс.

Мана.

Ее было ничтожно мало. Капля на дне пересохшего колодца. Я не мог тратить ее на «обезбол» или регенерацию. Вся энергия уйдет на Гемостаз. Если я перережу крупный сосуд, и у меня не хватит сил его запаять — Кузьмич истечет кровью за минуту.

— Приступаем.

Я приставил кончик ножа к эпигастрию. Кожа была сухой, пергаментной.

Нажим.

Кузьмич замычал, выгнувшись дугой. Стол скрипнул.

Кровь брызнула темной струйкой, но я тут же послал микро-импульс маны.

Коагуляция.

Сосуды сжались, запеклись. Кровотечение остановилось.

Я вел разрез вниз, вскрывая брюшную полость. Запахло железом и гнилью.

Вот она.

Опухоль выглядела как клубок черных червей, впившихся в стенку желудка. При контакте с воздухом она запульсировала быстрее, словно почувствовала угрозу.

— Тш-ш-ш, тварь, — прошептал я. — Сейчас мы тебя выселим.

Я погрузил руки внутрь. Без перчаток. Прямо в горячие, склизкие внутренности.

Ощущение было омерзительным, но знакомым. Тепло живого тела.

Я схватил опухоль пальцами, стараясь нащупать границы здоровой ткани. Паразит дернулся. Я почувствовал холод, исходящий от него. Он пытался выпить ману из моих рук.

— Жрать захотел? — усмехнулся я, чувствуя, как пот заливает глаза. — Подавишься.

Нож пошел в ход. Я резал быстро, грубо, отделяя черную массу от желудка.

Кузьмич хрипел, прокусывая ремень. Его тело билось в конвульсиях, мне приходилось наваливаться на него локтем, рискуя сломать свои же ребра окончательно.

«Еще немного… Осторожно, селезеночная артерия рядом. Не задень…»

Опухоль сопротивлялась. Магические нити-метастазы цеплялись за плоть, как крючки.

Мне пришлось жечь ману.

Я направил поток энергии прямо в кончики пальцев, превращая их в подобие электрокоагулятора.

Вспышка боли в висках. Резерв просел до нуля. В глазах потемнело.

«Держись! Не падать!»

Рывок.

Влажный чмок.

Я выдрал черный ком из живота старика и швырнул его в миску.

Тварь в миске зашипела, дернулась и начала распадаться, превращаясь в черную жижу. Без подпитки от носителя она дохла.

— Все… почти все, — просипел я.

Теперь самое сложное. Шить.

Иголка с шелковой нитью (вытащил из старого парадного камзола) мелькала в моих пальцах.

Стежок. Еще стежок.

Я шил желудок, потом мышцы пресса, потом кожу. Грубый, непрерывный шов. Шрам останется жуткий, но кого это волнует?

Главное — герметичность.

Кузьмич затих.

Я испугался. Резко перевел взгляд на его грудь.

Дышит. Поверхностно, часто, но дышит. Болевой шок вырубил его. Это даже к лучшему.

Я отбросил иглу и сполз по ножке стола на пол.

Меня трясло. Зубы выбивали дробь. Это был «откат». Магическое истощение наложилось на физическое.

Я посмотрел на свои руки. Они были по локоть в крови — моей и чужой.

В миске чернела лужа слизи.

Я подтянул миску к себе, разглядывая останки опухоли «Истинным Зрением».

Даже в мертвом состоянии структура сохраняла следы Матрицы.

Это был не хаос клеток. Это была сложная руническая вязь, вплетенная в ДНК.

Печать.

Я видел такие похожие символы в учебниках истории, которые всплывали в памяти Виктора-младшего.

Печать Гильдии Целителей. Но искаженная, инвертированная.

— Так вот как вы работаете, твари, — прошептал я, вытирая кровавые руки о штаны. — Вы не лечите. Вы подсаживаете болезни, чтобы потом продавать лекарства. А Кузьмич… Кузьмич просто попал под раздачу как свидетель. Или как подопытный.

Я понял одну вещь.

Если Гильдия узнает, что я удалил их закладку кухонным ножом — меня убьют. Не коллекторы. Профессионалы.

Но это будет потом.

Сейчас мне нужно поесть. Иначе я сдохну раньше, чем Волков вернется за долгом.

Я встал, держась за стену. Голова кружилась так, что кухня казалась каруселью.

Пошарил по полкам.

Пусто. Банка с засохшей гречкой и половина луковицы.

В животе заурчало так громко, что показалось — это рык зверя.

Мое тело требовало калорий. Магия жрет ресурсы организма. Если я не закину в топку углеводы, организм начнет переваривать собственные мышцы. А их у меня и так нет.

— Деньги, — вслух сказал я. — Мне нужны деньги. Много и срочно.

Взгляд упал на кошелек Грыза, лежащий на подоконнике.

Там было немного. Хватит на еду и, может быть, на самые дешевые медикаменты, чтобы Кузьмич не загнулся от сепсиса.

Но на долг Волкову этого не хватит. 50 тысяч через три дня.

Это нереально. Законным путем.

Память подкинула воспоминание.

Трущобы. «Яма». Подпольная арена, где дерутся насмерть неудачники, мутанты и рабы.

Там всегда нужны лекари. Но не те, что в белых халатах. А те, кто не задает вопросов, когда нужно пришить оторванную руку или накачать бойца стимуляторами перед боем.

«Мясники».

Платят там наличкой. Сразу.

Риск — получить ножом в печень.

Профит — возможность заработать 50 кусков за пару ночей, если повезет с клиентами.

Я подошел к раковине, смыл кровь с рук ледяной водой.

Посмотрел на свое отражение в темном окне.

Изможденное лицо подростка, синяки под глазами, впалые щеки. Но взгляд…

Взгляд был моим. Холодным, расчетливым. Взглядом человека, который только что заглянул смерти в пасть и вырвал у нее кусок мяса.

Я накрыл Кузьмича старым пледом. Пощупал пульс. Нитевидный, но ритмичный. Жить будет. Если я принесу антибиотики.

Я сунул нож в карман. Натянул капюшон, чтобы скрыть лицо.

— Не скучай, старик, — бросил я в тишину дома. — Папа идет на охоту.

Я вышел в дождь.

Направление — «Яма».

«Яма» не была метафорой. Это был бывший котлован недостроенного метро, накрытый сверху бетонными плитами и маскировочной сетью.

Вход я нашел по запаху.

Пахло жареным мясом, дешевым табаком и той особой, мускусной вонью, которая бывает в мужских раздевалках и скотобойнях. Запах тестостерона и страха.

У массивной гермодвери стояли два тролля. Ну, или очень крупных человека с явными признаками гигантизма и вырождения.

— Вход — сотня, — буркнул один, не глядя на меня. Он был занят тем, что ковырял в зубах охотничьим ножом.

Я пошарил в кошельке Грыза. Достал смятую купюру. Последнюю.

Если я сегодня ничего не заработаю, то сдохну с голоду прямо на обратном пути.

— Держи.

Тролль смахнул купюру огромной лапой, и дверь со скрипом отворилась, впуская меня в утробу.

Звук ударил по ушам, как кузнечный молот. Рев толпы, лязг металла, глухие удары плоти о плоть.

Я стоял на галерее, опоясывающей огромную песчаную арену внизу.

Света было мало — прожекторы выхватывали из темноты только центр круга, где два тела сплелись в смертельном танце.

Один — человек, покрытый татуировками-оберегами. Второй — нечто среднее между медведем и гориллой. Био-модификант. «Зверобой».

— Давай! Рви его! Кишки наружу! — орала толпа.

Меня замутило. Не от жестокости — я видел вещи и похуже. От голода.

Я прислонился к ржавым перилам, стараясь не упасть. В глазах плясали черные мушки.

«Соберись, Витя. Ты не зритель. Ты — персонал».

Внизу что-то хрустнуло. Человек с татуировками отлетел к борту арены, как тряпичная кукла. Он попытался встать, но ноги подогнулись. Изо рта хлынула алая пена.

Толпа взревела разочарованно.

— Фу! Слабак! На мыло!

К упавшему подбежали двое с носилками. Рядом семенил толстяк в заляпанном кровью фартуке. Местный лекарь.

Они потащили тело в проход под трибунами. В «Лазарет».

Я отлепился от перил и двинулся следом. Это был мой шанс.

«Лазарет» представлял собой закуток, отгороженный брезентом. Здесь воняло так, что даже у меня заслезились глаза. Смесь карболки, гноя и дерьма.

Пострадавшего бойца сбросили на дощатый стол.

Толстяк-лекарь лениво поводил над ним руками, с которых срывались тусклые зеленоватые искры.

— Ну че там, Док? — спросил один из носильщиков. — Босс ставил на него пять кусков.

Лекарь сплюнул на пол.

— Не жилец. Легкое в лоскуты, магическое истощение, множественные переломы. Я не бог, я мертвецов не поднимаю. В морг. Или на корм псам.

Боец на столе захрипел, выгибаясь дугой. Его лицо синело на глазах.

Я шагнул из тени.

— Он не умрет от переломов, — мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине он резанул, как скальпель. — Он умрет от асфиксии. У него напряженный пневмоторакс.

Все трое — лекарь и носильщики — обернулись.

— Ты кто такой, бля? — рявкнул Толстяк. — А ну пшел отсюда, щегол! Здесь служебное помещение!

Он замахнулся на меня полотенцем.

Я не шелохнулся. «Истинное Зрение» подсвечивало грудную клетку умирающего красным контуром.

— Воздух скапливается в плевральной полости, — быстро сказал я, глядя не на Толстяка, а на бойца. — С каждым вдохом давление растет. Сердце смещается. Еще минута — и сосуды пережмет. Остановка сердца. Финита.

— Ты самый умный, что ли? — Толстяк покраснел. — Я сказал — в морг! У него аура гаснет!

В этот момент штора, отделяющая лазарет от VIP-ложи, отдернулась.

В проходе появился человек.

Невысокий, сухой, в безупречном белом костюме, который смотрелся здесь, среди грязи, как инородный объект. В руке он держал трость с набалдашником в виде черепа.

За его спиной маячили тени телохранителей.

Это был Босс. «Хозяин Ямы». Я не знал его имени, но аура власти вокруг него была плотной, как бетон.

— В чем проблема, Порфирий? — спросил он ленивым, тягучим голосом. — Мой лучший гладиатор умирает, а ты орешь на какого-то оборванца.

— Босс! — Толстяк затрясся. — Этот… этот пацан лезет! Говорит, я лечить не умею! А там же фарш! Там легкое…

Босс перевел взгляд на меня. Его глаза были холодными и пустыми, как у акулы.

— Ты врач? — спросил он.

— Я Реаниматолог, — ответил я, выпрямляясь и игнорируя боль в ребрах. — И я могу спасти ваши пять кусков. Прямо сейчас.

— Порфирий говорит, он труп.

— Порфирий — идиот, который лечит перелом подорожником, когда нужно декомпрессировать грудь.

Толстяк взвизгнул от возмущения, но Босс поднял руку.

— У тебя минута, пацан. Если он сдохнет — ты ляжешь рядом. Вместо него.

Он щелкнул пальцами. Охрана расступилась.

Я подошел к столу.

Боец уже не хрипел. Он синел и раздувался. Вены на шее вздулись, как канаты.

Времени на дезинфекцию не было. Маны — тоже.

— Дай иглу, — бросил я Толстяку.

— Чего?

— Иглу! Толстую! Для пункции! Или просто нож дай, живо!

Толстяк замер в ступоре.

Я выругался, схватил со столика металлический штырь (кажется, им ковыряли в трубках) и поднес к огню свечи. Две секунды. Хватит.

Я нащупал второе межреберье по среднеключичной линии.

— Держите его! — крикнул я носильщикам.

Они навалились на плечи и ноги бойца.

Я вогнал штырь в грудь.

ХРУСТ.

Толстяк ахнул. Босс даже не моргнул.

Раздался звук, похожий на свист спускаемого колеса.

Пш-ш-ш-ш!

Из дыры в груди вырвался фонтан воздуха вперемешку с кровавой пеной.

Грудная клетка бойца, до этого раздутая как бочка, опала.

Он судорожно, глубоко вздохнул. Синева с лица начала сходить.

Сердце, освобожденное от давления, забилось ровно.

Я вытащил штырь, зажимая рану пальцем.

— Пластырь. Герметичный. Быстро.

На этот раз Толстяк повиновался. Он сунул мне кусок магического пластыря. Я залепил дыру, создавая клапан: воздух выходил, но не входил обратно.

Боец открыл глаза. Мутные, пьяные от боли, но живые.

— Где… где я? — прохрипел он.

— Ты в аду, — усмехнулся я, вытирая руки о его же штаны. — Но тебя выгнали за плохое поведение.

Я повернулся к Боссу.

Ноги дрожали так, что я едва стоял. Голод скручивал желудок спазмом.

— Он будет жить. Легкое заживет за неделю, если этот… — я кивнул на Толстяка, — … не будет мешать регенерации своими припарками.

Босс смотрел на меня с интересом. Как энтомолог на редкого жука.

— Ты наглый, — сказал он. — И ты рисковал. Если бы ты промахнулся и пробил сердце…

— Я не промахиваюсь, — перебил я его. — Я знаю анатомию лучше, чем собственное имя.

Босс усмехнулся. Уголки его губ дрогнули.

— Пять тысяч, — сказал он. — Это была ставка. Я люблю выигрывать.

Он сунул руку в карман пиджака, достал пачку купюр и бросил их на окровавленный стол.

— Забирай. Это твоя доля. Десять процентов.

Пятьсот рублей.

Этого хватит на еду. На антибиотики для Кузьмича. И еще останется на такси.

Я потянулся к деньгам.

Но трость Босса со свистом опустилась на мою руку, прижимая запястье к столу.

Череп на набалдашнике уставился на меня пустыми глазницами.

— Но сначала, — голос Босса стал ледяным, — ты расскажешь мне, кто ты такой. Потому что я знаю всех лекарей в этом городе. А тебя я вижу впервые. И на тебе камзол рода Кордо. Того самого рода, который сгнил три года назад.

Я поднял взгляд.

В глазах Босса не было угрозы. Там был расчет.

Он видел не подростка. Он видел актив.

— Меня зовут Виктор, — сказал я, не отводя взгляда. — И я здесь не для того, чтобы болтать. Я здесь, чтобы работать. У вас есть еще умирающие? Или я могу забрать свои деньги и уйти?

Трость давила на руку, причиняя боль. Но я не дернулся.

Босс улыбнулся. На этот раз — широко и хищно.

— Мне нравится твой подход, Виктор. Порфирий!

Толстяк вздрогнул.

— Собери вещи. Ты уволен.

Босс убрал трость.

— Добро пожаловать в штат, Док. Смена начинается сейчас. Вторая арена, бой через пять минут. У виверны ядовитый шип, постарайся, чтобы мой боец не расплавился.

Он развернулся и вышел, стуча тростью по бетону.

Я сгреб деньги. Пятьсот рублей.

Первый заработок.

Живот снова заурчал, напоминая о приоритетах.

— Слышь, — я толкнул в бок ошарашенного носильщика. — Где тут можно купить шаурму? Срочно. И чтобы мясо было не из крысы.

Шаурма была отвратительной.

Пережаренное мясо неизвестного грызуна, залитое дешевым майонезом, чтобы скрыть душок, и завернутое в резиновый лаваш.

Для меня это была амброзия.

Я сидел на бетонном блоке у выхода из «Ямы» и жрал. Не ел, а именно жрал, вгрызаясь зубами в горячий сверток. Жир тек по подбородку, капал на и так грязный камзол.

«Глюкоза — в кровь. Инсулиновый отклик. Запуск цикла Кребса».

Мой организм, получив топливо, завибрировал. Головная боль, стучавшая в висках молотом, начала отступать, сменяясь тяжелой, сытой истомой.

Внутренний интерфейс мигнул зеленым:

[Статус обновлен. Эффект «Голод» снят. Регенерация тканей запущена (медленно).]

Я доел последний кусок, облизал пальцы (антисанитария, плевать) и встал.

Ребра все еще ныли, но теперь это была фоновая боль, с которой можно работать.

В кармане осталось 350 рублей. Шаурма и бутылка дрянной воды обошлись в полторы сотни. Инфляция в Империи такая же дикая, как и нравы.

Теперь — аптека.

Ночной Рынок трущоб напоминал муравейник, в который плеснули кислотой. Хаос, неон, тени.

Здесь торговали всем: от краденых коммуникаторов до органов разумных.

Я искал вывеску с зеленым крестом. Или хотя бы со змеей.

Нашел в подвале, зажатом между ломбардом и борделем для орков. Вывеска «ЗЕЛЬЯ ОТ ТЕТКИ ГЛАШИ» мигала, теряя букву «З», отчего получалось «ЕЛЬЯ».

Я спустился по скользким ступеням. Дверной колокольчик звякнул.

Внутри пахло сушеными травами, спиртом и кошачьей мочой. За прилавком, защищенным толстой решеткой, сидела старуха. Не человек. Полукровка-гоблинша: нос крючком, кожа с зеленоватым отливом, пальцы длинные и узловатые.

— Чего надо, наркоша? — проскрипела она, не отрываясь от кроссворда. — В долг не даю. «Синего Тумана» нет.

Я подошел к решетке.

— Мне не нужен кайф. Мне нужен цефтриаксон. Или аналог. Широкий спектр действия. Плюс шприцы, физраствор и лидокаин.

Старуха подняла на меня глаза-бусинки.

— Ишь ты. Доктор, что ли? Слова-то какие знает.

Она хмыкнула, сползла со стула и скрылась в подсобке. Вернулась через минуту, грохнув на прилавок картонную коробку и пару ампул.

— «Драконий Корень». Экстракт. Убивает любую заразу. Триста рублей за флакон.

— Три сотни? — я прищурился.

Мое «Истинное Зрение» активировалось.

Я посмотрел на мутную жижу во флаконе.

Вода. Краситель. Следы спирта. И… толченый хитин тараканов?

— Это фуфло, — спокойно сказал я. — Здесь действующего вещества — ноль. Ты мне подкрашенную водку продаешь, бабка.

— Ты че, щегол, страх потерял? — взвизгнула гоблинша. — Это импорт! Из самого Китая!

— У меня пациент с перитонитом, — я наклонился к решетке, понизив голос. — Если я вколю ему это, он сдохнет. А если он сдохнет, я вернусь. И я сожгу твою лавочку вместе с тобой. И поверь, я знаю, куда нажать, чтобы ты горела долго.

Я выпустил микро-импульс ауры. Слабый, но холодный, «мертвый». Аура Реаниматолога.

Старуха дернулась. Гоблины чувствуют смерть лучше людей.

— Ладно, ладно! — зашипела она. — Нервный какой. Для своих бережешь, да?

Она сунула руку под прилавок и достала другую коробку. Пыльную, с маркировкой Имперской Гвардии.

— Военный резерв. Списанный. Срок годности на грани, но работает как молот. «Био-Щит». Двести за упаковку.

Я просканировал ампулы.

Концентрированный магический антибиотик. Структура стабильная. То, что нужно.

— Беру. И бинты на сдачу.

Обратный путь я помнил смутно. Адреналин отступил, и усталость навалилась бетонной плитой.

Дождь кончился, но туман сгустился, превращая руины особняка в декорации к готическому хоррору.

Я вошел в кухню.

Тишина. Только капает кран.

Кап. Кап.

Кузьмич лежал там же, на столе, укрытый пледом.

Я бросился к нему, хватая за запястье.

Пульс есть. Слабый, но ровный.

— Живой, старый черт, — выдохнул я.

Я набрал в шприц лекарство. Нашел вену на иссохшей руке старика.

— Сейчас полегчает.

Ввел препарат.

Тело Кузьмича расслабилось. Дыхание стало глубже. Магический антибиотик начал работу, выжигая инфекцию.

Теперь самое сложное — ждать. И надеяться, что его старое сердце выдержит нагрузку.

Я сел на пол, прислонившись спиной к холодной плите.

Съел еще кусок хлеба, купленного по дороге.

В кармане осталось пятьдесят рублей.

Завтра нужно искать новый заработок. «Яма» — это хорошо, но пятьсот рублей за смену — это смешно. Мне нужно пятьдесят тысяч. За два дня.

Это невозможно.

Разве что… продать почку? Или найти клад в подвале?

Или…

БАМ-БАМ-БАМ.

Стук в парадную дверь прозвучал как выстрел.

Я вздрогнул. Нож мгновенно оказался в руке.

Кто? Мародеры? Грыз воскрес?

Нет. Мародеры не стучат. Они ломают.

Так стучат те, кто уверен в своем праве войти.

Я встал, морщась от боли в боку. Поправил капюшон.

Вышел в холл.

— Кто? — спросил я через дверь, не отодвигая засов.

— Открывай, Кордо. Разговор есть.

Голос был незнакомый. Сухой, деловой.

— «Золотой Грифон» работает до шести, — огрызнулся я. — Приходите в рабочее время.

— Я не из Банка. Я от Волкова.

Я замер.

Волков? Прошло всего шесть часов. Он обещал три дня.

— Он передумал насчет долга? — спросил я, сжимая нож.

— Нет. Ему стало… хуже.

В голосе за дверью проскользнула нотка паники. Едва уловимая, но для моего слуха — как сирена.

— Он харкает кровью, Кордо. И он требует тебя. Прямо сейчас.

Я усмехнулся в темноте.

Мой прогноз был точен. Цирроз плюс стресс от нашего разговора. Плюс, возможно, он побежал к своим лекарям, и те влили в него очередной стимулятор, который стал катализатором распада.

Я загнал зверя в угол быстрее, чем планировал.

— Если я открою, — громко сказал я, — и увижу оружие, разговора не будет.

— Нет оружия. Только машина. Поехали. Он платит.

— Сколько?

Пауза за дверью.

— Сколько скажешь.

Я убрал нож в карман.

Щелкнул засовом.

На пороге стоял водитель в ливрее, бледный и испуганный. За его спиной, у ворот, урчал мотор роскошного черного лимузина.

Я оглянулся на кухню, где лежал Кузьмич.

Оставлять его одного опасно. Но у меня нет выбора.

Пятьдесят тысяч сами себя не заработают.

— Поехали, — сказал я, выходя на крыльцо. — Но если он умрет по дороге, вызов все равно оплачивается. Двойной тариф за ночное время.

Понравилось? Подписывайтесь и добавляйте в библиотеку! Это ускоряет выход проды!