Афоня. Старая гвардия

Глава 8

Я решил действовать так, как только услышал от дежурного про эту парочку — почти наверняка они бы что-то выкинули. И всё равно не мог теперь не поразиться.

Мои реакция, движения, скорость мышления — все работало чётко, слаженно и без задержек. Совсем не так, как у старика, которым, хочешь не хочешь, я был ещё пару часов назад, прежде чем выбраться из морской пучины.

Я хмыкнул, поражаясь собственной силе, ловкости и тому, насколько тело, оказывается, умеет помнить то, чему его учили по-настоящему.

— Неплохо так… — буркнул я себе под нос.

Но размышлять было некогда.

Следующим движением я без раздумий, хорошенько съездил этому утырку между ног — аккурат своими парадными туфлями. Удар получился такой сочный, что даже мне на какой-то миг стало неприятно. Отдача пошла по ноге, словно я по бетонному столбу приложился.

Эффект, впрочем, был моментальный.

Парень согнулся пополам и обеими руками схватился за место своей мужской гордости. Лицо перекосилось, глаза вылезли из орбит, а дыхание сбилось.

— Ой… ой-ой-ой… — выдал он резко поломавшимся голоском, внезапно ушедшим в фальцет.

— Терпи, казак, — спокойно сказал я, — атаманом станешь.

Одной рукой я ухватил его за ухо и поднялся со скамейки. Он послушно поднялся следом, даже не пытаясь сопротивляться — сейчас у него были совсем другие приоритеты.

Хотя, если честно, никаким атаманом этому хулигану не стать было при всём его желании. Тут уж без вариантов.

Я отвёл его в угол обезьянника, всё так же держа за ухо. Ровно так, как делали с детьми в мою молодость, когда те шкодничали. Как? Да ставили в угол, чтобы подумали над своим поведением. Метод старый и проверенный. Пусть постоит. Полезно будет.

А заодно пусть скажет спасибо, что я его на колени не поставил — как, кстати, тоже раньше делали. Просто гороха под рукой не оказалось, увы и ах.

— Сидеть, — отрезал я.

И, не оборачиваясь, уже обращаясь ко второму, с переломанными ушами, добавил:

— Тебя это тоже касается. Если будешь тут вытанцовывать — встанешь в другом углу.

Я прекрасно видел краем глаза, как Поломанное Ухо, пока я волок его товарища в угол, сам резко вскочил на ноги. Дёрнулся он нервно, с тем самым выражением лица, какое возникает, когда тормоза окончательно отказали. Всё ясно, до него не долетело.

К сожалению — не для меня. А вот для него самого — очень даже.

Он рыпнулся на меня со спины, пытаясь атаковать исподтишка. Шаг, рывок, резкое движение — всё читалось заранее, ещё до того, как он реально решил действовать.

Я сработал на опережение. Коротко лягнул его ногой в живот.

— Уф-ф… — вырвался у него звук, больше похожий на воздух, выпущенный из проколотого воздушного шарика.

Удар оказался точным и, что главное, совершенно для Сломанного Уха неожиданным. Он сразу сложился пополам, потеряв весь свой запал, браваду и боевой настрой, которые ещё секунду назад так старательно изображал.

Я тут же развернулся, не давая ему даже шанса опомниться, ухватил его за ухо и «помог» определиться с дальнейшим маршрутом. Мягко, но настойчиво сопроводил его головой в стену.

БАМ!

Удар вышел звонкий. Аж отдался эхом по помещению. Было ощущение, будто ударился не человек, а пустая жестяная бочка. Хотя, может, примерно так оно и было — я сильно сомневался, что в этой голове вообще было хоть что-то ценное.

Как бы там ни было, результат оказался наглядным. Оба этих оборзевших товарища теперь сидели на полу, на своих пятых точках, растерянно глядя на меня и хлопая глазами. В них застыло недоумение. Куда делся весь их план по повелеванию обезьянником? Как у деда это вышло?

Я сначала посмотрел на одного, потом перевёл взгляд на другого.

— Ну что, пацаны, — спросил я, — вопросы ещё какие-то имеются?

Оба этих нехороших человека лишь отрывисто покачали головами. Ещё минуту назад — «хозяева хаты», сейчас они превратились в двух растерянных пацанов с пустыми глазами.

— Ну тогда шагом марш по углам, соколики, — сказал я. — И пока меня не позовут на допрос, будет у вас задание — сидеть в углу. Понятно?

Оба синхронно закивали. Возражений не последовало. Видно было, что желание спорить у них отсутствовало напрочь. А ведь могли же сразу решить всё по-человечески. Могли. Но не захотели. Значит, получили ровно то, что заработали.

— Выполнять! — по-армейски рявкнул я.

После этого я перевёл взгляд на остальных. На тех самых восьмерых, которые всё это время стояли вдоль стены по стойке «смирно», боясь лишний раз пошевелиться. Люди были разные: худые, помятые, бледные от испуга, одно ясно — явно не из тех, кто привык решать вопросы кулаками. Бедолаги, если называть вещи своими именами.

Я указал им на скамейки вдоль стен обезьянника.

— Товарищи, — сказал я мягко. — Не стесняемся. Проходим и занимаем свои места согласно купленным талонам.

Я позволил себе короткую, почти добродушную улыбку, чтобы немного разрядить обстановку. Мужики же начали нервно переглядываться. Носатый осторожно покосился на двух ещё недавно грозных «паханов», которые теперь испуганно жались по углам. Убедившись, что никакого подвоха нет, все восемь моих, так сказать, сокамерников наконец-то сели.

И всё сразу поменялось. В обезьяннике исчезло напряжение, ушёл этот липкий, тяжёлый воздух ожидания драки. Казалось, что теперь самое время дать себе немного отдохнуть. Но, к сожалению, этого мне так никто и не дал.

Я как раз подошёл к скамейке, собираясь присесть и хоть немного вздремнуть, как дверь обезьянника снова с грохотом распахнулась. На пороге появился тот самый дежурный, что уже заглядывал сюда минут пять назад.

Он вошёл с явным намерением устроить разнос. Рот уже приоткрылся, чтобы начать привычное дежурное «вы тут совсем охренели?». Воспитывал я ребят довольно шумно, и он, конечно, что-то услышал.

Но слова так и не прозвучали.

Ещё секунду он, подобрав челюсть, окидывал нас взглядом в лёгком замешательстве. Картина внутри обезьянника была для дежурного, мягко говоря, нетипичная.

Те двое крепышей, которые ещё недавно считались здесь хозяевами положения, теперь сидели по углам. Тихо, ссутулившись и боясь лишний раз даже голову повернуть. Один с заметной шишкой на лбу, уже налившейся и начавшей темнеть. У второго пальцы на обеих руках были вывернуты так, что и без медицинского образования было ясно, что дело тут пахнет переломами.

Дежурный обвёл их взглядом, прищурился.

— Э-э… у вас всё в порядке? — спросил он, явно не зная, как правильно реагировать на увиденное.

— Ага… — почти синхронно, но как-то вяло и безжизненно ответили оба.

По их тону было понятно: «ага» — это максимум, на что они сейчас способны.

Естественно, дежурный не мог даже предположить, что всё это произошло само собой. Он ещё раз оценил их видок — нет, если бы они навтыкали тумаков друг другу, то хоть один бы глядел победителем.

Он бросил короткий взгляд в мою сторону, потом снова на этих двоих и, нахмурившись, добавил уже куда более жёстко:

— Вы мне тут смотрите… друг друга не поубивайте.

Сказано было, вроде как, для порядка, но звучало так, будто дежурный сам не до конца верил в то, что говорит.

Со стороны лавочек, где теперь сидели остальные мужики, послышались сдержанные смешки. Смеялись тихо, осторожно, но искренне — потому что ситуация выглядела, мягко говоря, неожиданно.

— Так, Афанасий Александрович… — дежурный, наконец, перевёл взгляд на меня. — А вы давайте на выход собирайтесь. Участковый, который будет с вами разговаривать, уже пришёл.

Я медленно выпрямился, оттолкнувшись от скамейки.

— Пойдёмте, конечно, — согласился я.

Граждане на скамейке что-то зашелестели, как будто хотели просить, чтобы я остался.

Пэтому перед тем как выйти из обезьянника, я всё-таки обернулся. Посмотрел на этих двоих «бойцов дворового фронта», сидевших по углам, и провёл большим пальцем поперёк шеи.

Сделал я это не из желания напугать — они и так уже чуть не обделалисьа. Просто хотел, чтобы в моё отсутствие у них даже мысли не возникло сорвать злость на остальных. Хотя, если честно, после всего произошедшего я сильно сомневался, что у них вообще осталось хоть какое-то желание шевелиться и изображать из себя хозяев жизни. Нос и Ухо только глубже вжали головы в плечи, не поднимая глаз.

Я развернулся и вышел.

Дежурный повёл меня по коридору в сторону кабинета участкового. Коридор был длинный, с тусклым, но ровным светом, и шаги наши гулко отдавались в тишине. Я сразу понял, что разговор впереди меня ждёт не самый приятный. Такие разговоры в принципе редко бывают душевными, а уж в моём положении тем более.

— Афанасий Александрович, — начал дежурный, пока мы шли, — наш Холмс, как мы его тут зовём — человек крайне специфический. Так что рекомендую вам самому честно и подробно отвечать на все его вопросы.

Сказал он это, вроде бы, нейтрально, но в голосе отчётливо слышалось: «Готовьтесь».

— И чем же он такой специфический? — уточнил я, не сбавляя шага.

— Ну… — дежурный чуть помедлил, подбирая слова, — это уж сами увидите, — буркнул он, наконец.

Ишь ты.

— Что, прямо настолько? — хмыкнул я.

— Ага, — коротко кивнул он, не вдаваясь в подробности.

Мы остановились у двери кабинета. На табличке аккуратными буквами было написано: Майор Халмаев

Я невольно усмехнулся про себя. Вот оно что. Теперь понятно, откуда у него здесь погоняло «Холмс». Фамилия, что называется, обязывает — но всё-таки явно не без предпосылок.

Дежурный подошёл к двери, гулко выдохнул, словно и ему нужно было подготовиться, и только после этого поднял руку. Я поднял бровь. Наконец, последовали три чётких удара костяшками по двери кабинета.

— Разрешите, Семён Алексеич? — спросил дежурный, приоткрыв дверь и заглянув внутрь кабинета участкового.

Из кабинета не донеслось ни «войдите-заходите», ни даже раздражённого бурчания. Дежурный подождал секунду, потом ещё одну, после чего аккуратно прикрыл дверь обратно, повернулся ко мне.

— Проходите, Афанасий Александрович, — сказал он, а следом, наклонившись ко мне чуть ближе, добавил почти шёпотом: — Только смотрите… наш Холмс, похоже, сегодня без настроения.

Я в ответ лишь коротко пожал плечами. Ну, а что мне, бежать отсюда, или наоборот, цыганочку с выходом готовить? Всё-таки участковый — не барышня на выданье, чтобы учитывать его душевные метания, фазу луны и внутренний дискомфорт. Работа у него такая: спрашивать, слушать и делать выводы. А неподходящее настроение — это уже его личные трудности.

Не говоря больше ни слова, я шагнул вперёд и зашёл в кабинет.

И вот тут-то мне сразу стало ясно, почему в отделе этого товарища майора называют… специфическим.

Больше того — зайдя внутрь, я даже невольно замер на пороге на несколько секунд, чисто от неожиданности.

Кабинет был странный. Не запущенный, нет… Скорее… слишком уж причёсанный, хотя и это слово не слишком подходило. Как будто здесь всё находилось ровно там, где должно, и не имело права сместиться ни на сантиметр.

Стол стоял идеально ровно, бумаги лежали стопками, аккуратными, словно под линейку выложенными. Ни одной лишней бумажки, ни платочка, ни кружки с недопитым чаем, как это обычно бывает у ментов.

Лампа стояла строго по центру стола, а монитор компьютера — идеально параллельно краю. Даже стул был задвинут под стол так, будто его туда загоняли с инженерной точностью.

И сам хозяин кабинета… За столом прямо напротив меня сидел мужчина лет пятидесяти, с видом подчёркнуто важным и собранным. На нём был строгий пиджак тёмного цвета, сидящий безупречно, без единой складки, будто его только что сняли с манекена и сразу надели.

Но все же первое, что буквально бросилось мне в глаза и приковало внимание — это усы.

Такие, что сразу притягивают взгляд и не отпускают. Пышные, густые, цвета чёрной смолы, усы свисали тяжёлыми дугами, словно два аккуратно уложенных каната.

Если я вообще где-то и видел такие усы, то только на музейных фотографиях начала двадцатого века. Те самые пожелтевшие снимки, где офицеры стоят в парадных мундирах и строго смотрят в объектив с каменным выражением лица. Не люди — эталоны.

Такие усищи, если уж на то пошло, носил тоже не абы кто. По моим смутным книжным воспоминаниям, точно такие усы носил кто-то из командиров ещё той, императорской армии России. Я, честно говоря, в сфере истории никогда особо не блистал, скорее, в ней плавал, чем уверенно шёл, но сходство было настолько поразительным, что отрицать его было невозможно.

А учитывая, что мода на такие усы ушла в небытие больше… если заново подсчитать, то ста лет назад, я, признаться, внутренне на секунду остолбенел. Не ожидал увидеть подобное не в музее и не на вечере реконструкции императорского бала, а в обычном кабинете затрапезного районного отдела полиции.

Выглядел этот товарищ, надо отдать должное, крайне колоритно. Даже для меня — человека, который за свою жизнь видел всякое и которого трудно удивить внешним видом. Тут веяло не эксцентричностью, а какой-то осознанной демонстративностью. Словно этот образ был частью его внутреннего кода, и иной был просто немыслим.

Надо сказать, сам участковый не выдал никакой реакции. Майор не то что не встал из-за стола, он даже не поднял взгляда, что я есть, что меня нет — для него это сейчас не имело никакого значения.

Всё его внимание было сосредоточено на бумаге, лежавшей перед ним на столе. Участковый изучал её предельно вдумчиво.

И тут я заметил ещё одну деталь, с которой картина обрела окончательную цельность. Для чтения он использовал очки без оправы, которые держались только на переносице. Маленькие, аккуратные, почти незаметные, если не присматриваться специально.

Это был уже не Шерлок Холмс — несмотря на созвучие фамилий. Это был самый настоящий Эркюль Пуаро. Только не бельгийский и не литературный, а наш, отечественный.

Кстати, рядом с майором стоял ещё и начальник отдела — толстый подполковник. Тоже усатый, но, если уж быть честным, до таких усищ, как у товарища участкового, ему было как до Луны пешком. Усы подполковника были «попроще», из тех, которые в народе, прости господи, зовут кой-каким органом под носом. Просто усы, потому что усы.

Да ладно, хрен с ними, с этими усами.

Подполковник упёрся коленом в стул, стоявший рядом со столом. Он наклонился вперёд, тоже уставившись в тот самый лист, который майор изучал. Картина, кстати, была показательная. Начальник отдела, формально старший по званию и должности, стоял не слишком-то и удобно, скрючившись и заглядывая участковому через плечо в бумагу. Словно не он здесь главный, а наоборот — пришёл на ковёр к человеку, чьё мнение для него действительно имело вес.

Самуилович вес имел основательный, этакий рыхлый толстяк, из тех, у кого лишний вес не просто заметен, а буквально живёт своей отдельной жизнью. Пуговицы на рубашке держались из последних сил, отчаянно сопротивляясь натиску пузца. Мне даже показалось, что стоит ему глубоко вдохнуть или резко выдохнуть… И одна из пуговиц непременно выстрелит, словно из артиллерийской пушки, с характерным хлопком и непредсказуемой траекторией.

— Ну вот, Семён Алексеевич, это всё, что у нас есть по этому вопросу, — говорил начальник отдела.

И говорил он это с таким тоном и выражением лица и интонацией, будто отчитывался. Вообще, конечно, были, есть и, похоже, всегда будут такие люди, которые внушают трепет и уважение даже тем, кто стоит выше по должности. Даже не за счёт погона с лишней звездой, а просто потому, что чувствуется в них крепкий внутренний стержень.

Я даже кривить душой не буду — я сам когда-то был именно таким. Есть люди, которые на службе просто отрабатывают от звонка до звонка. А есть те, кто именно служит — не формально, а по-настоящему. И вот такие люди, как этот участковый с усищами и холодным взглядом сквозь очки без оправы, видны издалека и вызывают отношение особое.

Усач никак не прокомментировал слова начальника и вообще ничего не сказал в ответ. Он просто молча положил лист, который всё это время внимательно изучал, обратно на стол. Сразу выровнял его так, чтобы тот лежал идеально.

И только после этого он, наконец, поднял на меня глаза.

Взгляд у мужика был тяжёлый. Ещё одна монетка в копилочку причин, почему этот человек до сих пор сидит на должности участкового, имея при этом звание целого майора. И почему он, судя по всему, и не рвётся вверх по карьерной лестнице.

Не каждому понравится ощутить на себе такой вот взгляд, особенно тем, кто наверху. Потому что люди вроде этого участкового не умеют врать красиво, сглаживать углы и говорить то, что от них хотят услышать. Они говорят правду. А правду, как известно, любят далеко не все, особенно её сторонятся те, кому она может испортить отчёт или карьеру.

Я его взгляд выдержал. Не отвёл глаза и не стал на сей раз изображать из себя беспомощного дедулю. Теперь я понял: нам предстоит интересный разговор. И смотрел, пока майор первым не отвёл взгляд и не скосил его на стул, стоявший рядом.

— Присаживайтесь, — сухо сказал он.