Афоня. Старая гвардия

Глава 2

Сознание вернулось внезапно. Я распахнул глаза — и увидел над собой черноту, вязкую, бездонную. Вода обжимала меня со всех сторон, холодная и тягучая. Какое-то время я даже не понимал, где верх, где низ.

Но через секунду ориентиры появились. Вверху, далеко, как будто за сотню метров, дрожал бледный, почти призрачный круг света…

А вместе с этим пониманием пришло и другое — мерзкое, обжигающее: кислород у меня в лёгких явно на донышке. На принятие решения остались секунды — не минуты. Если не всплыву сразу, то уйду на дно, как ненужный ржавый якорь.

Смешно было бы — прожить семь десятков лет, пережить тех, кто должен был меня пережить, и в итоге сдохнуть тихо и глупо, задохнувшись в морской пучине.

Ну уж дудки.

Я нашёл ногами дно. Холодное, мягкое… бр-р-р. Уперся пятками и отолкнулся вверх изо всей силы. Рёбра свело, глаза защипало, уши заломило давлением, но я рванулся, как только мог.

Темень вокруг пожирала, свет сверху пусть едва заметно, но все же приближался. Каждый гребок давался так, будто я выжимал остатки сил из тела, давно привыкшего экономить и работать строго по необходимости.

В груди уже жгло. Лёгкие внутри буквально скукожились, пытаясь выжать хоть одну последнюю молекулу кислорода. Перед глазами поплыли белые искры, похожие на хлопья снега.

Не-е-ет. Не дождётесь…

Пальцы немели, руки наливались свинцом, в ногах расползалась ватная слабость. Всё во мне хотело остановиться, отпустить, позволить телу провалиться вниз — и пускай море делает своё. Но внутренняя злая привычка жить, та самая, что не раз выручала меня в куда более грязных передрягах, не дала сдаться.

Я рванул к свету, борясь с темнотой, с собственным телом, с собственными мыслями о нём как о старом, никчемном. А вот сейчас, выходит, всё ещё цеплялся за жизнь когтями.

И когда в груди уже что-то оборвалось, а зрение сузилось до едва заметной полоски блеска… вода вдруг раздвинулась над головой. Ледяной воздух ударил в лицо. Я вырвался наружу.

Первый вдох был не вдохом — рыком. Как будто меня тащили к мёртвым, а я отбрыкался и вернулся туда, где есть жизнь. Воздух ворвался в грудь обжигающим, болезненным, но таким сладким напоминанием, что жизнь, какая бы кривая ни была, ещё держит меня за шиворот.

Я захлебнулся, снова вдохнул — уже ровнее, глубже, и только теперь понял, что жив. Но море, сквозь которое я прорвался, теперь тихо плескалось рядом, будто проверяло — не передумал ли.

Лёгкие горели, с каждым вдохом пульс в висках из сплошного грохота превращался во всё более четкий ритм, и голова понемногу становилась яснее.

Нет уж, увольте… хрен я вот так просто сдамся. Не на того напали….

В памяти тут же вспыхнула последняя картина перед тем, как меня вырубило. Вспышка — яркая, как огонь сварки. Катер, мой родной, боевой, горящий, но всё ещё дерущийся. Немецкие иномарки, пылающие на берегу. И, главное, перекошенные рожи этих упырей — молодых, наглых, уверенных, что им уже весь мир принадлежит.

Ага. Как же. Хрен вам, а не катер ВМФ СССР, гниды-нувориши.

Я оглянулся. Вернее, попытался оглянуться, чтобы не хлебнуть воды. Волны тихо плескались вокруг, ровные, спокойные и такие обманчивые. Будто я не посреди чертовой морской пучины, а в санаторском заливе на вечерней прогулке.

Небо было чёрное, усыпанное звёздами, но как я ни вглядывался, я не увидел ни клочка дыма, ни единого отсвета пожара. Обломков тоже не было. Да и вода чистая, без масляных пятен. Обломков нет…

Вообще ничего.

Чистая гладь… словно катер не взрывался, а машины не горели. А братков этих в принципе не существовало.

И самое мерзкое — практически не было видно берегов. Море вокруг меня тянулось сплошной водной гладью, как будто бы я вынырнул не там, где ушёл под воду, а черт знает где.

Да ну нафиг…

А ведь течение-то тут слабое, еле заметное. Оно не могло меня далеко унести. Но если я был без сознания долго… Тогда почему температура тела нормальная? Вода-то ледяная, аж суставы сводит. Старый я стал — тепло держать всё труднее, а тут…

Странно всё это, до дрожи странно. Никакой логике не поддаётся. Но сейчас было время не логики, а выживания. В моём возрасте утонуть можно быстрее, чем вспомнить «Отче наш». Тут секунду промедлишь, и пойдёшь ко дну как топор.

Я сделал ещё один вдох, удержался на воде и, слегка прищурившись, начал высматривать хоть что-то, что подскажет, куда черти меня вынесли…

Бр-р-р… Холод был такой, что зубы сами собой начали выбивать морзянку. Мышцы сводило. Вода была именно ледяная, и каждый вдох отдавался в груди колкой болью.

Вот же… счастье привалило…

Я попытался перевернуться на спину, чтобы хоть немного облегчить дыхание. Сейчас бы на берег, к чёртовой матери… Да только беда — до этого самого берега было километров… несколько. Даже в двадцать лет такое расстояние в ледяной воде — испытание на грани. А уж в семьдесят… да ещё после взрыва, да лишь чудом не упокоившись на дне…

М-да. Любой инструктор по выживанию сказал бы: «Шансов мало». Хорошо, что я их мнения никогда особенно не спрашивал.

Плыть, кстати, было чертовски неудобно. На мне была военная форма. Поразительно. Форма была целая, не обугленная! Ни зацепочки, всё на месте. И обувь на ногах — туфли, те самые парадные, что я на злосчастную встречу с буржуями и надел. Прекрасная, кстати, обувь… но для плавания — как гири на ступнях.

Интересно получается — взрыв был, вода была… а одежка как с иголочки.

Чертовщина какая-то. Да и вынырнул я в каком-то непонятном месте. Всё это ни в какие ворота не лезет.

Я чувствовал, как обувь тянет меня вниз, будто норовит утянуть на дно, чтобы без разговоров закончить дело.

— Так, ребята… до свидания не получится, — пробормотал я, цепляя пальцами шнурки.

Я вывернулся, удерживая равновесие на воде, и ловко, несмотря на холод и дрожь, стянул с ноги сначала одну туфлю, потом вторую. Но выкидывать? Да чтобы я стал разбрасываться такими сокровищами! В наше-то время… Когда нормальной шмотки днем с огнём не найдешь!

Да хрен там.

— Вы мне ещё пригодитесь, красавцы, — сказал я уже почти ласково и, сложив туфли, с трудом сунул их в воде в карманы форменных брюк.

Ещё бы не растерять теперь.

Я сделал глубокий вдох, перекрестился машинально и приготовился грести дальше, к чертовски далёкому, но всё равно единственному берегу.

Но только я собрался плыть, как вдруг над головой раздалось что-то знакомое и незнакомое одновременно. Тонкий, назойливый звук, будто над головой застыл шмель, но размером с индюка. Жужжание нарастало, переходя от комариного писка к уверенной вибрации.

Я поднял голову и вздрогнул. Прямо надо мной зависла какая-то штуковина. Круглая, блестящая, с крутящимися лопастями по бокам. Держалось ЭТО в воздухе само, без каких-либо проводов или пилота. Просто висела и, самое неприятное, смотрела на меня чёрным глазом-линзой.

Раз мигнула красненьким, два.

— Вот те раз… — пробормотал я, ошеломлённый. — Что ты за чертовщина?..

На вертолёт не похоже. На самолёт тем более… Птица? Да какая птица, у которой пропеллеры по бокам. Демоны морские? Ну если фантазию развивать — можно и так решить.

Но опыт подсказывал другое: раз эта хреновина висит, значит, это не просто так. «Птичка» явно следит за мной. А раз следит… значит, вражеская. И тут же всплыла в голове мысль, может, недалёкая, но чёртовски логичная: японцы ведь уже придумали магнитофон на батарейках… чего бы им не придумать вот такое, летающее, шпионское-японское? Эти ж извращенцы вечно всё уменьшают и наворачивают. Как в анекдоте — сколько у меня телевизоров в руке?

— Ага, значит вы, гады, меня выслеживаете… — процедил я, удерживаясь на воде. — Ну-ну.

Штуковина висела неподвижно, ровно надо мной. Я постарался не делать резких движений: мало ли, как эта проклятая железяка отреагирует. Может, у неё там ещё и пулемёт встроенный или иглы ядовитые, фукибари какие или сюрикены. С японцев станется. А может, сейчас рванёт вниз — и гудбай, Америка, с другого берега.

Не, ребята. Я вам такой радости не дам.

Я медленно, очень осторожно сунул руку в карман. Вытащил ту самую туфлю — влажную, тяжёлую. Прекрасное оружие ближнего боя, если правильно применить.

— Ну иди, иди ко мне поближе… — сказал я шёпотом.

«Птичка» дрогнула в воздухе, будто прислушалась. И этого было достаточно.

Я вздёрнул руку вверх и метнул туфлю со всей силой, какая только осталасьпосле ледяной воды.

— На, получи, гад! — прошипел я.

Туфля описала дугу, ударила точно в бок этой вертящейся сатане. Следом раздался мерзкий металлический визг. Пропеллер заклинило. Железяка дёрнулась, потеряла равновесие и начала валиться в воду, разбрасывая вокруг жалкие искры.

— Вот и летай теперь, — хмыкнул я, глядя, как вражеская приблуда плюхается в море.

Я даже успел подобрать свою туфлю и сунуть обратно в карман. Так, одна проблема решена. Осталось разобраться со всеми оста… я не успел закончить мысль, как вдруг увидел вдалеке судно. Судя по размеру — катер, и эта посудина приближалась ко мне на всех парах.

Ох ты ежки-матрешки… наш аль не наш?

Катер подплывал всё ближе, и чем лучше он был виден, тем больше у меня округлялись глаза. Нет, ну честное слово… Я за жизнь видел технику разную: и добротную, и хлам, держащийся чуть ли не на соплях, и трофейные чудеса… Но вот такого я не видел никогда.

Катер был слишком… правильный. Слишком гладкий, вылизанный, обтекаемый, будто его не клепали на нашем судоремонтном заводе, а вырастили в лаборатории из алюминиевого яйца.

Никаких ржавых стыков, грубых швов и привычной сердцу советской угловатости. Я аж моргнул пару раз, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. А что ж, вода и усталость умеют играть разные шутки.

— Хрен его знает… Может, какую новую разработку прислали, а меня просто не уведомили? Теоретически — вполне могли. Практически — да где такое видано.

В нынешней-то экономической жо… ситуации, когда одни программы сворачивают, другие режут под корень, третьи отправляют на металлолом ещё до того, как они родились.

Новая техника? Да нам бы старую не распилить.

А этот явился так быстро, без всяких согласований, и был не просто новым — он выглядел так, словно его построили не здесь. Не в этой стране, не в это время. Нет, настоящая мысль моя была иной… не в этой реальности. И ни одного логичного объяснения этому у меня попросту не было.

Можно было, конечно, начать гадать, как у моей тёщи соседка. А вдруг это секретная разработка? Иностранцы? Или случился провал во времени? Наконец, может, это инопланетяне?

Но я подобные гадания не любил. Когда начинаешь гадать на кофейной гуще, вопросов становится в три раза больше, а ответов — ноль. Сейчас же было особенно некстати напрягать мозги понапрасну: ледяная вода делала своё дело, мысли вязли, как сапог в болотной трясине.

Но кое-что всё же виднелось чётко. Это были точно не японцы. И никакая ни иностранщина. На борту катера крупно, явно, без двусмысленностей было по-русски выведено:

БЕРЕГОВАЯ ОХРАНА.

Я прищурился, разглядывая парней на палубе. У одного широкие скулы, у второго нос картошкой, у третьего взгляд такой, что сразу видно — человек наш, славянский, с характером. Спорное удовольствие, конечно, разглядывать их, плюхаясь при этом из последних сил в ледяной воде. Но то, что они не японцы и не какие-нибудь американцы — факт железобетонный.

Ну и дела. Наш катер, лица явно славянские… и кириллица на борту. Но техника, блин… не наша.

Тёщина соседка бы сказала, что я случайно шагнул в версию страны, где промышленность процветает, а генералы не прячутся по трёхэтажным дачам, а реально что-то делают. Но это уж совсем фантастика, перебор.

— Ну и что за хрень здесь творится… — пробормотал я, судорожно перебирая ногами, чтобы не окоченеть окончательно.

Катер тем временем уже оказался совсем близко. И мне предстояло, наконец, узнать, что это за ребята и куда они меня повезут.

Я уже собрался ругать себя за то, что начинаю видеть везде нелогичности, но тут меня накрыло ощущение куда более странное. Не просто странное — скорее, невозможное.

Стоп, блин… мысль вспыхнула, как спичка.

Я видел… даже не так: я видел — ясно и чётко, как в молодости. На расстоянии, в темноте всё различалось идеально, будто кто-то подтянул резкость в моих глазах и включил обратно ту самую стопроцентную оптику, с которой я лет до шестидесяти бегал.

После шестидесяти зрение у меня просело резко, неприятно и без всякого спросу. Приходилось носить очки, не постоянно, но уж если работал с бумагами или мелкими деталями — без них было никак. А тут…

Какого чёрта?..

В голове это прозвучало очень сдержанно. На деле же я был ошарашен. Но думать долго мне не дали.

Катер подплыл ещё ближе.

— Мы вас спасём, сохраняйте спокойствие, помощь рядом! — раздалось через громкоговоритель.

Ну спасибо, конечно, за заботу. Спокойствия у меня так-то столько, что хоть на продажу выставляй. Но вот побыстрее бы вы, ребята, на помощь пришли… потому что руки и ноги уже так сводит, что я чувствовал: последнюю минуту держусь поплавком.

И всё бы хорошо, однако вместе с облегчением всплыла и другая мысль — отнюдь не самая приятная. Теперь дорога для меня была одна… в тюрьму.

Если раньше оставался хоть какой-то шанс, хотя бы тоненькая нить, что адмирал Козырев прикроет по старой памяти — я ведь дружил с его отцом… То теперь, как говорилось у нас, «усе».

Козырев-то оказался тем ещё хлыщом: предателем, таким же, как тот рыжий выродок-бизнесмен. Козырев, который клялся, что «катер в обиду не дам», что «лично головой отвечу»…

Да-да. Ответил.

Катер отдал, меня подставил, но с этим ещё жить можно. А вот то, что он Родину продал — вот это уже ни в какие ворота. Классический комплект гниды, тьфу ты!

Но развить эту мысль я не успел — катер подошёл вплотную, и по воде шлёпнуло что-то тяжёлое.

Спасательный круг.

— Возьмитесь за круг! — снова прокричали через громкоговоритель. — Мы вас вытащим из воды.

Да я и без подсказок знаю, что делать. В первый раз, что ли? Но все равно спасибо, что о старике заботитесь. Я ухватился за круг мёртвой хваткой, и меня тут же потянуло к борту. Вода била по лицу, тянула вниз, но руки держали. Старые пальцы, но цепкие — привычные вытягивать меня из куда более мерзких ситуаций.

Пока меня подтягивали ближе, я вскинул взгляд на людей, стоящих на палубе.

И тут меня снова кольнуло: что это за форма? Не береговой охраны и не военно-морская, к которой я привык. Форма была совершенно другая, и не только в шевронах дело, она и сидела иначе.

— Держишься? — спросил один из погранцов через громкоговоритель, когда меня подтянули ближе.

Я поднял руку над водой, показал большой палец. Мол, держусь, всё нормально. Я хоть и старый, но не хрупкий.

Меня сразу потянули к борту, а двое уже склонились над водой, ухватили меня под руки и буквально вытянули на палубу, как мешок с картошкой — но аккуратно, уважительно.

Ноги у меня, правда, уже предательски подкашивались, а тело, выброшенное из ледяной воды, стало вмиг тяжелым и непослушным. Я попытался удержаться на ногах… но куда там. Годы своё берут, даже если внутри ты чувствуешь себя всё тем же боевым кабаном.

Я завалился на бок, потом перекатился на спину и остался лежать прямо на металлическом настиле, чувствуя его холод через мокрую форму. Дышать было тяжело, грудь сводило, руки не слушались.

— Чёрт… — выдавил я, сам не заметив, что улыбнулся краем рта. — Фух… ну слава богу. Не пошёл я сегодня на корм морским жителям со дна всех этих пучин. Вот это было бы обидно…

Надо мной раскинулось небо — чистое, огромное, будто специально пришло посмотреть, как старый морской волк выкрутился из ситуации, в которой любой другой давно бы сложил ласты. Я ловил воздух ртом и чувствовал, как сердце постепенно возвращает себе нормальный ритм.

Жив. Спасён. И пока что в меня не стреляют — хотя могли и на поражение.

Правда, ничего ещё не прояснилось, но я был на борту и, наконец, начал приходить в себя. Потому решил перевести взгляд с неба на тех, кто меня вытащил. На борту катера было человек шесть: экипаж небольшой, но сработали ребята четко, как часовой механизм. А двое, что стояли рядом со мной — те самые, что вытащили меня из воды. И вот их я рассмотрел как следует.

Первый был крепкий, жилистый и коротко стриженный. Лицо кирпичом, подбородок выпирает вперед. Второй — помоложе, лет двадцати с копейками. Волосы темные, мокрые от брызг. Лицо более мягкое, что ли, с тенью вечной улыбки… Эти двое теперь спорили — не отрывая при этом глаз от меня.

— Да какую, на хрен, угрозу он может представлять, Саныч? — буркнул молодой, качая головой. — Он же дед. Лет восемьдесят. Какой он диверсант?