Афоня. Старая гвардия

Глава 4

Мысль была следующей. Если вокруг взрыва заварилась такая непонятная каша, то первым делом нужно выйти из непонятного ведомственного вакуума. Передать себя тем, кто хотя бы понимает, что такое военный катер.

Мне нужна была армейская линия, а не пограничная.

Я допил горячий чай до последней капли, секунду погрел пальцы об ещё теплую кружку и вернул её пограничнику с благодарной улыбкой.

— Спасибо… — я прочистил горло. Голос хрипел, но говорить я мог.

И говорить надо было прямо сейчас, пока меня не начали оформлять как потерпевшего, психа или, не дай бог, нарушителя границы.

— Так, товарищ пограничник. Доставь-ка ты меня прямиком к начальнику порта — Сивому Артёму Леонидовичу. Немедленно.

Сивый — человек опытный, грамотный, и, главное, мне знакомый. Да, он был не подарком судьбы, но работал всегда чётко, по уставу, и расследования у него шли без дураков.

Отмазывать меня Тема не станет, это не к нему. Но уж если он вникнет в инцидент, то ниточка потянется дальше. А там и — р-раз! — вплоть до столицы! Тогда скрыть причины подрыва катера уже точно не получится. И полетят буржуйские головы в тартарары!

Но молодой Кирилл, которому я это сказал, уставился на меня так, будто я попросил его доставить меня не к начальнику порта, а к самому Чапаеву.

— К кому? К кому надо отвести? — переспросил он.

Фамилия Сивого явно была для него новостью. Погранец смотрел так, как будто услышал фамилию впервые в жизни. Да как они тут служат? Что такое?..

— Слышь, Саныч, дед просит отвезти его к начальнику порта, — сообщил погранец своему начальнику.

— К Кузнецову? — уточнил Саныч, приподняв бровь.

Кирилл замотал головой.

— Нет… к… какому-то Сивому.

Сказал Кирилл это как-то неуверенно, будто фамилия звучала нелепо даже для него самого. Пограничники переглянулись недоуменно.

Сивого знали многие, далеко за пределами порта. Мужик был харизматичный, шумный, сложный, но свой — и уж точно фигура не тайная. Не знать его и даже не слышать его фамилии могли бы только люди совсем отдалённые от морской службы.

Саныч нахмурился пуще прежнего, почесал затылок.

— Погоди, Кирюх… Сивый… — он щелкнул пальцами, вспомнив. — А-а! Так это ж в девяностые был начальник порта, после распада Союза. Лет десять там сидел, даже больше…

Я замер.… Что значит «в девяностые»? Какие на хрен десять лет после распада Союза?

Мысли завертелись. Внутри поднималась волна объяснений — безумных, нелепых и одновременно пугающих… Так. Нет уж. Я с усилием выкинул их из головы, отодвинул на задворки. Сейчас было не время сходить с ума.

Кирилл тоже щёлкнул пальцами — вспомнил.

— Точно! Да-да! Разблокировал. Знаешь, как вспомнил? Ему же недавно табличку мемориальную открыли, на стену повесили.

Он хотел продолжить, но вдруг осёкся. Мимолётная радость тут же сменилась тенью понимания. Молодой поднял глаза на меня, всмотрелся напряжённо, будто впервые сопоставил услышанное с увиденным.

— Слышь… — начал он, но не договорил.

Шагнул ближе к своему напарнику, наклонился и уже вполголоса шепнул Санычу что-то коротко на ухо. Я не расслышал, хотя слух как и зрение у меня тоже на удивление обострились. Так, словно мне кто-то тщательно промыл уши, вычистив всю серу.

«Коробочка», на которую меня сфотографировали, внезапно завибрировала в руке у погранца. Саныч посмотрел на экран, светящийся ярко, как от карманного телевизора. Застыл на мгновение, всматриваясь в то, что на нём появилось.

Затем поднял голову и, не скрывая удивления, сообщил своему напарнику:

— Ага… вот. Есть такой — Агафонов Афанасий Александрович, капитан военного катера. По базам и вправду бьётся. И тоже до семидесяти лет служил… — Саныч запнулся.

Он ещё раз глянул в экран и уже совсем другим тоном, почти ошарашенно продолжил:

— Только он… уже, типа, тридцать лет как на тот свет отошёл. А сейчас бы ему вообще было сто лет. Столько не живут, Саныч.

У меня перехватило горло, и я закашлялся. Тридцать лет?

Да это же… какая-то дикая чушь. Какие, к чёрту, тридцать лет? Я сегодня только стоял на палубе собственного катера и видел взрыв. Нет, не просто видел. Я его и произвёл.

Может быть, пограничник что-то не так прочитал — или база у них какая-то порченая? Ну да, что-то не то по запросу подсунули, или просто совпадение фамилии. В принципе, и не такое бывало — тем более, раз так быстро сработали, значит, торопились. Да и бардак в документах после развала Союза теперь такой, что сам чёрт там ногу сломит. Раньше-то всё было централизовано, а теперь что, каждый начал тянуть одеяло на себя.

Спокойно… Если база пишет одно, а я совсем другое, то есть вполне жив — значит, ошибка в базе. И точка.

Пограничники начали переговариваться между собой. Они, похоже, были уверены, что я слышу только половину слов. Ошибались.

— Короче, дед странный, — сказал Саныч. — Но явно не опасный. Надо его на берег отправлять, а дальше пусть уж полиция разбирается.

— А командир чего? — спросил второй.

— Командир от этого руки умыл. У него своих проблем хватает. Сказал: доставить живым, передать полиции и закрыть вопрос. Значит, так и сделаем.

Ясно… Любой нормальный командир постарался бы убрать ответственность с плеч. Это я понимал лучше них. А вот слово «полиция» удивило даже больше, чем любые разговоры о моей смерти тридцатилетней давности.

Полиция… Не милиция и даже, блин, не дежурная часть!

И, наверное, вот теперь-то я окончательно понял, что я оказался не в своем времени. Я вдохнул, концентрируясь. Ладно, вводные понятны — теперь главное не суетиться.

Сначала надо осмотреться, понять правила игры. Пограничники уже считают меня чудиком — так и хорошо. Им и прикинусь, пока не разберусь, что за мир вокруг и где я вообще очутился.

— Может, его как-то обездвижить? — вдруг предложил Саныч, поглядывая на меня с подозрением. — Хрен его знает, что деду в голову стукнет. Может, он буйный.

— Да какой он буйный, — фыркнул Кирилл. — Он же старый, тронь его — и на хрен рассыплется. Я не хочу потом перед командиром краснеть! Скажут, со стариком сладили…

— Товарищ капитан советского флота, — уже с насмешкой обратился ко мне старший погранец, — ты ж не будешь тут нам чудить?

Я повернул голову, посмотрел на него спокойно.

— А ты у меня не спрашивай, товарищ лейтенант. Делай, как по уставу положено.

Погранец аж дёрнулся. Видно было, что он не ожидал услышать от дрожащего мокрого старика стройный, чёткий армейский ответ.

Меня же такое раздражало куда сильнее, чем любые наручники, которые они придумали бы нацепить. Потому что офицер, который не знает, что делать — это бардак. А бардак в армии опаснее любого врага. Когда устав кладут под задницу — гибнут корабли, экипажи. А иногда и целые страны.

Кстати, вот еще что… а если весь взрыв просто собираются замять? Меня, к примеру, хотят подвести под «старческий маразм», чтобы удобно закрыть дело?

Очень удобная схема — списать всё на чудика. Ну а что, написать в отчёте, что капитан сбрендил — и все довольны. В Москве такие «специалисты» по красивым бумагам сидят пачками; пороху ни разу не нюхали, зато умеют закопать любую правду под тонной официальной мути. Именно такие, между прочим, развалили Союз. Эх, страна была огромная, а рухнула — пух! — тихо и быстро, как старый, отслуживший свое мост.

Но мои подозрения окончательно рассыпались пеплом в тот момент, когда в очередную раз Саныч поднял рацию.

— Сегодня двадцать пятое августа две тысячи двадцать шестого года, в водах… — заговорил он.

Дальше я уже не слушал. Тем более, что Саныч вышел из каюты.

Две тысячи двадцать шестой, значит. Если верить его словам, то действительно получалось 30 лет спустя. Я сглотнул, проглатывая вставший поперек горла ком, и перевёл взгляд на оставшегося погранца.

— Дай-ка фото глянуть, — попросил я.

— А ты забыл, как выглядишь? — ухмыльнулся он.

Молодой, который сначала мне выкал, теперь решил окончательно, что я сбрендил, и начал мне тыкать. Если псих, то можно без уважения, выходит.

Но я посмотрел на Кирилла так, что ухмылка моментально у него увяла, и вопросов больше не последовало. Погранец протянул мне свой странный блестящий аппарат, и я увидел на экране чёткое цветное изображение.

На снимке был я.

Помятый, бледный, с не самым здоровым видом, что неудивительно, учитывая, где меня только что нашли.

Но это был именно я, такой же, каким был утром дня, когда всё… произошло. Полностью, до последнего штриха. Даже маленький порез у скулы — это я с утраа побрился не очень удачно.

— Чего, дед, себя не узнаёшь? — хмыкнул Кирилл, но на этот раз уже неуверенно.

Я ничего ему не ответил. Молча вернул коробочку в его ладонь. И в этот момент почувствовал, как катер меняет ход. Пошла лёгкая вибрация корпуса, привычное рычание двигателей. Похоже, что мы взяли курс на берег.

Ладно. Ладно. Теперь хотя бы понятно, почему на море не осталось никаких следов взрыва. Тридцать лет прошло.

Тридцать, мать их, лет.

За тридцать лет, между прочим, целая страна, наш Советский Союз, успела при Брежневе превратиться в государство стабильное, сильное, которому половина мира могла только завидовать. А вторая половина — ненавидеть. И вот теперь, выходит, прошло ещё тридцать. Неудивительно, что моё дельце с катером растворилось так же, как следы на воде.

Все это, конечно, не поддавалось логике. Вообще никакой.

Правда, тут же я решил, что ломать голову над этим прямо сейчас не стану. Тут происходит явно нехилый перелом всей моей реальности, и разбираться с этим надо не в качающейся каюте, а твёрдо стоя на земле.

Историю, которая, как я считал, произошла сегодня утром, значит, оставим. А вот этот новый мир…. И новые люди: Кирилл, прости господи что скажешь, разговаривал со своей коробочкой, держа её перед лицом, словно живое существо. Я сперва решил, что это какая-то новая рация. Но нет, всё было куда страннее. Собеседника-то не было. Никто ему не отвечал, не шипело и не трещало из динамика. Кирилл просто говорил в коробку, и коробка светилась.

Я хоть и советский человек до мозга костей, но при этом всегда верил в Бога. Но то, что я видел, мягко говоря, тянуло на неприкрытую чертовщину. Какое-то колдовство, не иначе. И чем больше я видел, тем меньше понимал, куда именно я попал.

К берегу мы шли не быстро, катер резал волну уверенно, но не спеша. Но время я использовал по максимуму: согревался, приходил в себя, возвращал чувствительность в ноги и руки.

Плед держал тепло, но под ним-то я был абсолютно голый. Так вот, попадать в ментовку в таком виде я не собирался категорически. С голой жопой в отделе сидеть — сомнительное удовольствие к семидесяти прожитым годикам. А уж тем более, как они тут подсчитали, к ста.

Пока Кирилл, приставленный ко мне в качестве надзорщика, что-то активно обсуждал со своей сияющей коробочкой, я, кряхтя, поднялся на ноги. Направился к аккуратно сложенной мокрой форме, лежавшей на лавке у стены.

— Эй, дед, ты куда это собрался? — занервничал погранец, убирая коробочку ото рта.

— Форму хочу надеть, — коротко бросил я и больше не отвлекался на него.

Пограничник завис, явно не зная, как реагировать. Пока он в своей голове пытался что-то решить, я уже взял в руки мокрую форму и начал натягивать на себя. Шмотки неприятно прилипали к телу, но другой одежды у меня всё равно не было. И уж лучше я буду похож на вымокшее пугало, чем сяду в ментовке голым на стул перед молодыми операми.

Мокрая форма — это явно не смертельно, а вот голая жопа — позорище.

Пограничник ещё с минуту колебался, явно мысленно сверяясь со своими «инструкциями». Но в итоге Кирилл решил ничего не предпринимать. Видимо, понял, что в том, что старик переодевается, нет ничего противоправного. Да и, формально, придраться действительно было не к чему.

Я тем временем подтянул брюки, поправил воротник и, застёгивая мокрый китель, заметил на стене небольшое зеркало. Подошёл ближе и окинул себя строгим, придирчивым взглядом. Вид, конечно, тот ещё: мокрые волосы торчат в разные стороны, лицо осунувшееся, но зато глаза живые. Слишком живые для «дедушки, которому пора на покой».

— Молодой, — позвал я пограничника, не отрывая взгляда от зеркала. — У тебя расчески не найдётся?

— Э-э… — замялся Кирилл, почесав затылок. — А тебе зачем?

— За стенкой, — фыркнул я. — Я же в таком виде перед товарищами из МВД не появлюсь.

Кирилл снова замялся, потом всё-таки поднялся, прошёл к тумбочке и начал рыться внутри.

Я наблюдал за ним боковым зрением и отметил про себя, что подготовка у него хромает на обе ноги. Товарищ поворачивается спиной к человеку, которого толком не проверил, да ещё и оставляет автомат висеть сбоку свободным. Классическая ошибка салаги. Служил бы он под моим началом — давно бы от таких дурных привычек я его «вылечил». Таким прописан хороший пендель, дисциплина и ночные наряды вне очереди.

Наконец, Кирилл нашёл расческу, обернулся и протянул её мне. На его лице всё ещё читалась растерянность, словно пограничник до конца не понял, зачем сухому изломанному старикану понадобилось прихорашиваться.

— Спасибо, — сказал я, забирая расческу.

— Да не за что, — ответил погранец, чуть растерянно пожав плечами.

Я повертел расческу в руках, примеряясь к ней, и вернул взгляд на зеркало. Волосы ещё не успели толком подсохнуть, поэтому я аккуратно прочесал их по пробору, стараясь уложить так, как делал это всю жизнь перед выходом на службу.

Через пару движений отражение уже выглядело куда приличнее. Я почти машинально, на инстинктах, выработанных десятилетиями службы, выпрямил спину и расправил плечи.

В зеркале теперь стоял не дрожащий дед, выловленный из моря, а офицер, пусть постаревший и переживший непонятный кошмар, но всё ещё офицер.

Боковым зрением я уловил, как Кирилл украдкой бросил на меня короткий взгляд. Его удивление меня не поражало — я и сам до сих пор толком не понимал, как здесь оказался и что вообще происходит. Но привычки, сформированные за жизнь, никуда не делись. Опрятность солдата — не украшение, а требование. Гигиена, внешний вид и порядок — это уже не эстетика, а самая настоящая санитария.

В любой войне санитарные потери сопоставимы с боевыми, а иногда и превосходят их. И солдат, который не следит за собой, обычно не следит и за оружием, и за постом, и за дисциплиной. Всё это я знал лучше, чем свою дату рождения.

Поэтому, возвращая Кириллу расческу, я невольно поморщился, когда заметил, что верхняя пуговица его рубашки расстёгнута. Причём явно не по форме и не по уставу, а из простой расхлябанности.

— Пуговицу застегни, — бросил я, чуть улыбнувшись, но без тени шутки в голосе.

Погранец вздрогнул, будто я напомнил ему что-то давно забытое. Но молча, без возражений, таки защёлкнул пуговицу. Только после этого забрал у меня расческу, избегая смотреть в глаза, словно чувствовал, что раскрыл передо мной свою слабину.

— А вы правда капитан? — наконец, спросил он.

Вон как, и тыкать снова перестал, и уважение в голосе появилось, хотя ещё минуту назад смотрел на меня как на скорбного разумом.

Я не стал сразу отвечать. Да и что теперь отвечать, если, по их словам, меня тридцать лет как нет в живых? Хрен его знает, кто я в этом времени и в этом мире. Но ничего — разберёмся. Мы в сорок пятом штурмовали Курилы, и нас было в разы меньше, чем японцев, вот там нужно было знать каждое своё движение, каждую мысль.

А то, что происходит сейчас, — не более чем бытовая накладка, даже проблемой это язык не повернётся назвать. На фоне настоящей войны это пшик.

— А не похож? — хмыкнул я, наконец, сверля взглядом пацана.

— Так вот как раз и похожи… — признался он после короткой заминки. — У меня прадед был… Он во время Великой Отечественной на флоте служил. Благодаря ему я и пошёл Родине служить. Так вот… он тоже за любую мелочь замечание делал. Прямо как вы.

— Правильно делал, — подтвердил я. — Я, конечно, не твой прадед, но к таким советам прислушиваться рекомендую. Враг, в отличие от тебя, никогда не дремлет. И если ты на службе — будь добр соответствовать и устав выполнять неукоснительно. Такие, как твой прадед, свой устав собственной кровью писали.

На лице пограничника всё читалось без слов. Нет, он меня слушал. Но слушал так, как молодые обычно слушают стариков — с лёгким снисхождением. Для него я был дедком, который бунчит что-то там по старой памяти. Снова смотрел снисходительно, ненадолго его хватило.

— Враг-то, может, и не дремлет, — хмыкнул он, скрестив руки на груди. — Да только сейчас армия совсем другая, дед. Ничего общего с тем, что было десять лет назад, а уж тем более в твою молодость. Теперь любое движение мы засечём ещё до того, как враг сунется. У нас «птички» есть.

Я вспомнил о той летающей стрекозе, с помощью которой меня обнаружили в море. Ясно… нет, птичка эта, конечно, штука полезная, спору нет. Но показать, что ли, молодежи, что он конкретно так заблуждается?

— Молодой, — я улыбнулся краешками губ. — Хочешь урок выучить? Глядишь, дальше тебе жизнь спасёт.

— Ну-у-у, — протянул погранец. — давай, дед, даже любопытно, что за урок та…

Он не договорил.

Я в следующий миг выхватил у него автомат. Ловким движением отщелкнул предохранитель на левой стороне корпуса, позади спусковой скобы. И наставил дуло в грудь погранца.

— Оп-пачки! Приплыли?