Афоня. Старая гвардия

Глава 6

Мент говорил спокойно, но при этом держал руку рядом с наручниками, висящими на поясе.

— Без наручников? — спокойно уточнил он.

— Обойдёмся, — так же спокойно ответил я, не отводя взгляда.

Лейтенант кивнул, показывая, что услышал и принял мой ответ. После этого он развернулся, подошёл к этому своему полицейскому «Форду» и открыл заднюю дверь. Коротким, отработанным движением руки пригласил меня внутрь — на заднее сиденье.

— Так, ну присаживайтесь, Афанасий Саныч. Прокатимся с ветерком до нашего отдела. Там вас уже ждут. Вы, между прочим, весь наш отдел на уши поставили.

— Ага, — тут же добавил сержант и даже слегка поёжился. — Лично наш начальник подключился.

Сказал он это с таким выражением лица, будто сам бы предпочёл оказаться при этом где угодно, но только не под взглядом начальства.

Я лишь молча кивнул. Комментировать тут было нечего. Кряхтя, не торопясь (всё-таки надо поберечься после ледяной воды), я уселся на заднее сиденье полицейской машины. Салон внутри был на удивление чистый, аккуратный, даже пах новым пластиком и чем-то ещё. Явно не тем, чем несло из «Бобиков» в мое время.

Дверца за мной закрылась с глухим хлопком. Я огляделся и сразу понял, что открыть эту дверцу изнутри невозможно. Ни ручки, ни кнопки — ничего. Только гладкий пластик. А между мной и передними сиденьями была установлена добротная металлическая решётка до потолка.

Охренеть, конечно, и не встать. Вот уж никогда бы не подумал, что однажды окажусь в таком положении. Сидеть в полицейской машине, отгороженным решёткой, как представляющий якобы угрозу для собственной страны.

Плавали-плавали — и вот приплыли. В самом буквальном смысле.

Полицейские ещё какое-то время постояли возле машины, о чём-то тихо переговорили между собой. Я не прислушивался — и так было понятно, что обсуждают не погоду. Потом один за другим они сели в автомобиль: сержант — за руль, лейтенант — на пассажирское сиденье.

Машина мягко тронулась с места. Я тут же уставился в окно, провожая взглядом катер пограничников, который медленно отдалялся от причала. Силуэт Саныча, фигура Кирилла, корпус катера — всё это быстро уменьшалось, растворяясь в расстоянии. Странное чувство, блин, будто только что закрыл одну дверь, а что ждёт за следующей — пока неизвестно.

Я почувствовал на себе взгляд и понял, чей это, даже не поворачивая головы. Лейтенант, сидевший впереди, смотрел на меня через зеркало заднего вида. Смотрел внимательно, изучающе.

Я поймал его взгляд и тут же подмигнул в ответ, давая понять: вижу тебя, не напрягайся. Лейтенант хмыкнул, слегка приподнял бровь, а затем всё-таки решился:

— Афанасий Саныч, а можно вопрос задать?

— Можно Машку за ляжку, — не задумываясь, ответил я. — А вопрос — задавай.

Он усмехнулся, а слово взял уже второй — сержант, сидевший за рулём. Тот вообще-то тоже то и дело поглядывал на меня, явно сдерживая любопытство.

— Ну… если не секрет, конечно, — начал он осторожно. — Скажите, а как вы вообще в море-то оказались? Да ещё и в таком виде…

Он на секунду замялся, подбирая слова.

— Вы ничего не принимали? Ну… — мент тут же поспешил уточнить, — вроде, вы трезвый, конечно, но мало ли… Просто, понимаете, любопытство жутко распирает.

Я усмехнулся, откинулся на спинку сиденья и снова посмотрел в окно.

Любопытство их распирает…

Я бы даже и удовлетворил это любопытство — если бы точно знал, что отвечать.

Но вот в том-то и дело, что ответа у меня самого до сих пор не было. Да и откуда бы ему теперь взяться?

— Сержант, — сказал я, наконец, — да чёрт его знает, как я там оказался.

Я посмотрел на его отражение в зеркале заднего вида и слегка улыбнулся.

— Мне уже лет столько, что я, как рыбка: память дырявая. Раз — и всё, сразу же забываю.

Сержант хмыкнул, но было видно, что такой ответ его совершенно не устраивает.

— Не, ну не может же быть так, что… — начал он было развивать свою мысль.

Мент явно подбирался к очередному вопросу, но на полуслове осёкся, хотя и продолжил на меня пялиться. Я же снова чуть улыбнулся.

— Сержант, а сержант. Ты лучше на дорогу смотри. Ночь, асфальт неровный, всякое может быть.

Он, услышав это, даже слегка заёрзал на водительском сиденье, а сиденье, надо сказать, было явно мягкое и удобное. Всё-таки иномарка — не наш старый добрый УАЗик, где едешь, будто на табуретке, и каждая кочка в позвоночник отдаёт.

Но, поразмыслив секунду, мент всё-таки прислушался к моему совету. Любопытство любопытством, а дорога есть дорога.

Он вернул взгляд вперёд, сосредоточился на трассе. Машина неслась сквозь ночной город — туда, где меня уже ждали вопросы, на которые пока не было ответов.

Мне вопросов менты больше не задавали, но начали вполголоса шушукаться между собой. Они-то говорили тихонько, но от моего слуха скрыться не смогли. То ли организм очнулся, то ли мозг перестал лениться, но слышал я теперь прекрасно. Поэтому каждое слово, сказанное сержантом лейтенанту, до меня дошло безо всяких усилий.

— Слушай… — начал сержант. — А может, нам с ним видос записать, а?

Мент даже слегка оживился, видно было — мысль его зацепила.

— Прикинь, блин, как интернет взорвёт, — продолжил он с азартом. — Это же бомба будет, конкретная. Я тебе отвечаю.

Лейтенант мельком глянул на него, потом коротко усмехнулся, правда, без особого веселья.

— Взорвёт, — спокойно согласился он. — Только тебе что, только что не сказали: доставить его тихо и без цирка? Или ты хочешь, чтобы тебя потом начальник на лоскутки порвал?

Сержант замолчал. Было видно, как он переваривает услышанное. Энтузиазм у него слегка поубавился, но до конца не испарился.

Видимо, поэтому лейтенант, не дожидаясь ответа, добил тему:

— А если ты ещё и на телефон это всё снимать начнёшь, — продолжил он, — то без погонов останешься быстрее, чем думаешь. Я тебе это как есть говорю. Так что даже не смотри в эту сторону.

Сержант поморщился, поёрзал, охваченный каким-то странным энтузаизмом, потом пожал плечами.

— Да не, ну чо ты форсишь тему… — пробормотал он. — Я же так, для прикола чисто. Может, своим только показать. Домашним.

— Ага, домашним. Давай обойдёмся без этого, — отрезал лейтенант.

Сержант ещё секунду посидел молча, потом кивнул, соглашаясь. Видно было, что спорить он не собирался.

И ведь я всё это слышал. Слышал отчётливо.

Но, если честно, половину из сказанного я понимал с трудом или не понимал вовсе. Что за «видос», что за «интернет взорвёт»? Почему из-за какого-то телефона можно без погонов остаться? Все это звучало как набор слов из будущего, к которому я ещё не успел привыкнуть.

В детстве у меня была бабуля — царство ей небесное. Женщина она была старая, из тех, кто родился и вырос при царе, при Николае. Для меня, пацана, это вообще казалось чем-то былинным, из сказок или из учебников по истории, но для неё это была просто жизнь.

Всю свою долгую и, чего уж там, непростую жизнь бабуля прожила в деревне. Настоящей деревне, не в пригороде и не в посёлке, а именно в деревне. Той, что с печью, огородом, сеновалом и дорогой, по которой весной без сапог лучше было не соваться. В большом городе она так и не была ни разу. Ни в столице, ни даже в областном центре. Мир для неё заканчивался на ближайшей станции и базаре по воскресеньям.

Так вот когда я приезжал к ней летом, пацаном, она иногда такие словечки мне вворачивала, что я сидел да глазами хлопал. Слова, вроде бы, русские, а смысл — как в тумане. И вот так скажет, глянет на моё недоуменное лицо, и только рукой махнёт: мол, вы, молодёжь, всё равно не поймёте.

Тогда я это списывал на возраст, на старину, на разницу поколений. Но сейчас, сидя на заднем сиденье полицейского автомобиля, я вдруг поймал себя на чётком ощущении дежавю.

Менты говорили на русском языке. На моём языке. Почти все слова я знал. Но вот смысл некоторых фраз ускользал целиком. «Интернет», «видос», «форсить»… Эти слова звучали так, будто их вообще не должно было существовать.

Особенно меня зацепило одно. Между делом, как что-то само собой разумеющееся, они сказали, что на телефон можно что-то снимать.

Снимать… на телефон. Я даже мысленно хмыкнул. Представил себе трубку и диск. Можно говорить, можно слушать, а ещё иногда он противно трезвонит, хуже будильника. Всё. Точка. А тут, выходит, он ещё и картинку умеет записывать. Да ещё такую, что что-то там взрывает.

Я, конечно, уже сообразил, что телефоны теперь изменились до неузнаваемости — это вот те самые коробочки плоские, из которых даже антенны не торчит. Да и вон как ловко Кирилл обращался со своим телефоном в каюте, будто это продолжение его руки… В общем, удивляться тут уже будто и нечему.

Ясно только, что разбираться во всём этом придётся основательно. Потому что мир явно стал другим, и делать вид, что ничего не изменилось, — самый короткий путь к неприятностям.

Ну, так нам и не привыкать, всё время что-то сыпется на голову. С «дерьмократией» мы когда-то тоже «разобрались» — и никто особо не спрашивал, хотим мы этого или нет. Просто поставили перед фактом — жить теперь будем так.

А всё-таки ведь ничего, как-то сориентировались тогда. Вообще, если по-честному, русский человек — существо удивительно живучее. Разберётся и приспособится, хоть его в печку сунь. Может, не сразу, может, с матом и перекосами, но разберётся обязательно. Это я знал твёрдо, на собственном опыте.

Если, скажем, русского человека вдруг отправить в ад, то уже на следующий день он там баню соорудит, дрова где-нибудь добудет и шашлычок сварганить. А ещё найдёт, с кем выпить, и обязательно объяснит местным, «как тут у вас всё неправильно устроено». Такой уж у нас характер — не сдаваться и не ныть, а обживаться даже в… самых безнадёжных условиях.

Это да. А вот что именно я буду говорить в ментовке, когда меня там начнут допрашивать? Как объяснять, каким это растаким образом я оказался в нескольких километрах от берега и при этом выжил?

Я прекрасно понимал, что это вопрос щепетильный. Очень. И если начать отвечать на него всерьёз, по-честному, то я сдам себя с потрохами уже на втором предложении. Что сказать, про советский корабль врезать сразу? Ведь начнёшь юлить, и всё к этому придёт, особенно если попадётся тот, кто знает, как задавать вопросы.

Я немного ещё поразмыслил, взвесил варианты… и пришёл к выводу, что самый разумный выход здесь — это амнезия. Причём не частичная, а полная.

Ничего не помню. Очнулся — и всё. Как тут оказался — не знаю. Что было до этого — черт бы знал.

Если играть эту карту аккуратно, без переигрывания, оставался вполне неплохой шанс, что меня либо отпустят из отдела, либо передадут медикам. А это уже куда лучше, чем попытки объяснять ментам вещи, которые даже для меня самого выглядели бы как бред сумасшедшего.

Тем более что замёрз я и вправду знатно. Меня до сих пор потряхивало, и риск схлопотать воспаление лёгких был вполне реальным. В моём возрасте такие вещи — совсем не шутка. Хотя, справедливости ради, я всё больше ловил себя на мысли, что тело у меня ведёт себя как-то… не по-стариковски. Ни ломоты привычной, ни той вялости, к которой я за последние годы успел привыкнуть, которую уже автоматически, стиснув зубы, каждый день перебарывал.

Интересно, интересно. Теперь нужно, чтобы из отдела меня просто отпустили.

Мент за рулём, не отрывая взгляда от дороги, лениво потянулся рукой к панели и включил музыку. Салон тут же наполнился звуком — кто-то читал стихи под ритм. Не помню, как такая манера называется, негры вот так делали, которые американские…

Я машинально перевёл взгляд вперёд — и только сейчас по-настоящему рассмотрел приборную панель форда. Я уже даже и не удивился, когда увидел перед собой хренову панель управления какого-то космического корабля.

Куча кнопок, переключателей, экранчиков, подсветка, какие-то шкалы, индикаторы, символы. Все это светилось, мигало, жило своей собственной жизнью. Казалось, нажми не туда — и либо катапульта сработает, либо двигатель в гиперпространство нас унесёт. В моё время всё было куда проще: спидометр, тахометр, пара лампочек — и поехали.

А тут… корабль, не иначе.

Из динамиков тем временем продолжал звучать голос — уверенный, жёсткий, с какой-то внутренней злостью. Читал мужик, но явно не негр, а если и негр, то обрусевший.

— Не забывай свои корни… — чеканил голос.

Слова… слова мне понравились. Правильные слова.

— Не забывай свои корни, помни, есть вещи на порядок выше…

Я даже слегка кивнул сам себе. Хорошо, хорошо. В этом мире, значит, не всё потеряно. Хоть кто-то ещё помнит, что есть вещи на порядок выше бабла, шкурных интересов и личного комфорта. Патриотические стихи, значит. Правильно поёт, или читает, этот пацан — так и надо.

И тут вдруг сержант, сидящий за рулём, резко поморщился и бросил:

— Выключи это… тошно слушать.

Лейтенант молча протянул руку к панели, но я не выдержал и спросил, искренне удивившись:

— А почему тошно-то? Чем тебе патриотические стихи не угодили?

Сержант коротко усмехнулся, будто ждал этого вопроса, и охотно ответил:

— Афанасий Саныч, вы, видать, просто не в курсе расклада. Такие вот «патриоты» свои корни действительно не забывают… только не в России.

— В смысле? — я нахмурился.

— В самом прямом, — продолжил сержант. — Корни у них в Португалии, на Кипре… А тут — стихи, лозунги и правильные слова. Так что не верю я таким ни хрена. Особенно сейчас, когда поддержка стране нужна по-настоящему.

Лейтенант тяжело вздохнул, подтверждая слова напарника, и, не глядя на меня, просто нажал на кнопочку, меняя волну. Ловить её и подстраиваться было не надо, но я уже не об этих чудесах думал.

Что это он сказал? Внутри медленно поднималось тяжёлое, знакомое чувство. Что со страной? Опять? Опять эта фашистская гадина свои когти точит?

Я уже нахмурился, морально готовясь услышать неприятный ответ, но задать вопрос так и не успел.

Потому что в этот самый момент машина плавно притормозила, и впереди в свете фар показались ворота. Мент за рулём дважды коротко просигналил. Звук эхом прокатился по двору, и через несколько секунд со знакомым, тяжёлым скрипом створки начали медленно расходиться в стороны.

Я сразу отметил, что ворота были старые. Металлические, толстые, и проворачивались они с характерным звуком, который я помнил ещё с прежних времён. Такие ворота всегда скрипели так, будто жаловались на жизнь. Ну хоть в чём-то стабильность… А то уж больно много нового за один вечер навалилось.

Машина неспешно заехала внутрь двора. Я выглянул в окно и сразу понял — само здание отдела тоже было из старых. Советская постройка в два этажа, крошащийся кирпич, местами потемневший от времени и сырости. Окна небольшие, решётки простые, не декоративные, а именно рабочие — чтобы держали, если что.

Сержант аккуратно притормозил. Перед нами, у входа, переминаясь с ноги на ногу, стоял дежурный. Судя по всему, ночь ему уже успела надоесть. Он зевал широко, даже не прикрываясь, и изо рта у него валил пар. Одновременно он бездумно пинал носком ботинка пластиковую пробку от бутылки, гоняя её по асфальту туда-сюда.

Картина до боли знакомая. Ночная смена, скука, холод — всё как всегда. Но стоило ему заметить нашу машину, как дежурный моментально оживился. Пробку он тут же отстрелил куда-то в сторону резким пинком, сам подобрался, вытянул шею.

— Сахарова хлебом не корми, дай только на задержанных попялиться, — хмыкнул сержант, отстёгивая ремень безопасности.

— Да пусть смотрит, тебе что, жалко? — лениво отозвался лейтенант. — Скажи спасибо, что не тебя на пост поставили, а то сам бы так же всех подъезжающих разглядывал.

Оба вышли из машины. Лейтенант сразу обошёл форд и шагнул к задней двери. Открыл её и чуть отступил в сторону, давая мне пространство.

— Афанасий Саныч, мы приехали. Выходите, — сказал он.

Я, кряхтя и изображая всю возможную старческую тяжеловесность, выбрался из машины. Нужно было держать образ — старик, выловленный из холодного моря, уставший, продрогший и едва живой.

Хотя чувствовал я себя уже заметно лучше. Тело странным образом приходило в норму, будто и не было ни ледяной воды, ни этой проклятой ночи. Но виду я, разумеется, не подал.

— Мужики, ничё себе у вас улов сегодня, — протянул дежурный, уставившись на меня с откровенным любопытством. — А где вы целого советского капитана дальнего плавания взяли?

Он проговорил это насмешливо, голосом человека, которому скучно, холодно и хочется хоть какого-то развлечения.

— Там, где взяли, больше нет, — коротко ответил лейтенант, уже направляясь к крыльцу.

Дежурный, впрочем, юмора своего не сбавил. Видимо, решил, что перед ним просто полоумный старик лет семидесяти.

— Свистать всех наверх! — гаркнул он нарочито громко, явно наслаждаясь собственной шуткой.

Я медленно повернул к нему голову. Посмотрел внимательно, оценивающе. И рявкнул.

— Встать. Смир-р-рно!

Голос вышел жёсткий, командный, такой, каким он у меня и был десятилетиями. Дежурного будто током дёрнуло. Он вытянулся по стойке смирно мгновенно, даже не осознав, что происходит. Рефлекторно отдал честь.

— Вольно, — сказал я и даже подмигнул.

Дежурный остался стоять с чуть приоткрытым ртом, явно не понимая, что это за дела такие и почему его тело сработало быстрее головы.

Мои сопровождающие переглянулись. На лицах так и написано: «ничего себе дед».

Лейтенант тем временем уже поднялся на крыльцо и застрял у двери.

— Открывай давай, Сахаров, — раздражённо буркнул он дежурному. — Мне, в отличие от тебя, никакого резона задницу на улице морозить нет.

Дежурный спохватился, зашевелился, всё ещё поглядывая на меня боковым зрением. Пулей взбежал на крыльцо, торопясь открыть дверь.

— Да-да, пропускаю, — заулыбался он, косясь на меня.

Мы зашли внутрь отдела. Сразу у входа стояла вертушка — самая обычная, тяжёлая, металлическая. Такая же, какие я помнил ещё по заводам и режимным объектам. На этой, правда, горела красная лампочка, тускло, но настойчиво напоминая, что дальше без разрешения хода нет.

Рядом с вертушкой на стене висел кнопочный телефон, старомодный, с пожелтевшими от времени кнопками и бумажкой, на которой от руки были выписаны номера разных сотрудников.

Слева от вертушки отблёскивало стекло — за ним сидел ещё один дежурный. Он развалился в кресле, откинувшись назад, а на лице отражался свет: тоже, значит, уткнулся в экран своего телефона. Мент листал что-то с таким видом, будто весь мир подождёт.

Лейтенант же молча подошёл и постучал костяшками пальцев по стеклу. Дежурный за стеклом вздрогнул и чуть не подпрыгнул на месте, резко поднял голову и пару секунд растерянно моргал, соображая.

— Открывай давай! — коротко бросил лейтенант.

Дежурный буркнул что-то себе под нос, нажал кнопку, и из динамика послышалось возмущённое:

— Ты так меня до седины к тридцати годам доведёшь!

Через секунду красная лампочка на вертушке сменилась на зелёную. Лейтенант толкнул вертушку, она скрипнула и провернулась, и мы прошли внутрь.

— Куда его вести-то? — спросил лейтенант, оборачиваясь к дежурному.

Тот, как и все до него, уставился на меня с неприкрытым любопытством

— Да щас начальник спустится, — ответил он, наконец. — Он мне говорил предупредить, как только доставите.

Дежурный тут же потянулся к телефону, быстро набрал номер и коротко сообщил:

— Да, привезли. Внизу стоят.

Я молча огляделся по сторонам. Отдел был типичный — старый линолеум, стылый воздух… Многое изменилось, но сама суть подобных мест, похоже, осталась прежней.

Дежурный аккуратно положил трубку на рычаг и, бросив взгляд на нас, сообщил будничным тоном:

— Начальник сейчас выйдет.

Лейтенант хмыкнул и, скосив на меня взгляд, усмехнулся краешком губ:

— Вы у нас, Афанасий Александрович, сегодня прямо знаменитость.

— Ну, знаменитостей нам тут только не хватало, — тут же буркнул дежурный, словно заранее отмежёвываясь от возможных последствий всей этой истории.

В этот момент со стороны лестницы, ведущей на второй этаж, раздался характерный топот. Не просто шаги, а именно топот — тяжёлый, уверенный. Так обычно шел тот, кто привык, чтобы ему уступали дорогу.

— О, идёт, — негромко сказал дежурный и даже чуть оживился. — Я, когда наш Самуилович спускается, всегда сразу понимаю.

— Тут сложно не понять, если он каждый раз так вот исполински топочет, — хмыкнул лейтенант.

Я машинально перевёл взгляд на лестницу. И действительно — через несколько секунд оттуда появился начальник отдела полиции.

По его виду сразу было ясно, что он взбудоражен. Видимо, пограничники подняли всех на уши, раз сам начальник отдела счёл нужным спуститься и лично посмотреть на «гостя».

Я мельком глянул на погоны — подполковник. Ну, что сказать… солидно. Не каждый день полоумных стариков, выловленных в море, встречают на таком уровне. Навёл, значит, я шороху, сам того не желая.

Хотя я и привыкал к мысли, что за ночь минуло тридцать лет, а всё же видно: кое-что в нашей системе осталось неизменным. Начальники в погонах, как были, так и остались вполне узнаваемыми типажами.

Подполковник оказался толстым, усатым мужланом с заметной лысиной, которая блестела так, будто её регулярно полировали.

Возможно, так оно и было.