Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 9

Конь быстро донес меня туда и обратно. У полковника какие-то неумельцы никак не могли наладить мой разработанный угломер. Пришлось показать. А потом поскакал назад, в гущу событий. Дохтуров бился на левом крыле, Багратион в лоб столкнулся с Даву. Справа наседал Сульт со своими уланами. Я стоял у одного из орудий, когда слева рванул взрыв. Тележка с боеприпасами взлетела в воздух, развалившись, будто игрушечная. Тяжелые лафеты хрустнули, как стекла. Один солдат, с закатанным рукавом, метнулся к дыму и исчез, сраженный. Только обрывки шинели и клок пара.

Кутузов не моргнул. Он сидел на лошади, сцепив руки на передней луке. Время от времени говорил одно-два слова, и те разносились по цепочке офицеров. Его спокойствие держало фронт, даже когда земля под ногами дрожала от батарей.

— Они берут центр, — сказал он, повернувшись ко мне. — Где твоя штуковина, адъютант? Самое время.

Я развернулся и дал знак капитану канониров, задействовать мою установку — систему роликов, усиленных плеч и блоков, которые мы закрепили еще утром на обрыве. С ее помощью мы могли менять позиции пушек в одиночку, почти без лошадей, с минимальной командой. Пока французы прорывались, мы сумели выкатить батарею, которую уже считали потерянной.

Сам навел одну из пушек. Наводчик был ранен, и никто не хотел лезть вперед. Встал на колени, сжав рычаги, вывел ствол, крикнув:

— Огонь!

Грохот. Зарево. Звон в ушах. В просвете между клубами дыма я увидел, как французская колонна дрогнула. Один офицер в белой форме упал навзничь, раскинув руки в нелепой позе. Пехота позади замялась, цепь разорвалась. Рядом послышался крик:

— Пехота! Они обходят нас через лес!

Это были те самые, что заняли берег у реки Литавы. Вынырнули, как тени, из-за фланга, как черт из табакерки. Австрийцы, стоявшие там, побежали. Я видел, как целая рота просто бросила ружья и бежала к возвышенности, срываясь, падая, вопя. Кавалерист с саблей пытался остановить поток, но его затоптали.

Я вскочил на коня и поскакал к Кутузову.

— Центр рушится! Они заходят с фланга!

Он закрыл глаза на миг, потом тихо сказал:

— Скачи к Багратиону. Скажи: держаться до последнего. Пусть не отступает ни шагу, даже если мы погибнем. С богом, голубчик!

— Есть!

И я полетел. Как мне потом рассказали, в этот момент рядом с командующим убило мужа его дочери Тизенгаузена. Отважный зять махал российским знаменем, поднимая бойцов в атаку, и пуля пробила ему висок. Я в это время скакал к Багратиону. Поля были залиты дымом. Сквозь гарь и вонь ружейного пороха различал тела живых, мертвых, раненых. Один австрийский офицер с криком «Merde!» лупил из мушкета в воздух, будто хотел подбить небо. Русская артиллерия била редко, но метко. А справа вдруг затрещали выстрелы — и ударила французская кавалерия. Вероятно, двинул свои силы Мюрат.

Я почти достиг холма, когда меня окружили. Шрапнель разрывала воздух, с фланга падали лошади, люди кричали, кто-то протягивал руку, кого-то тащили. Сквозь это месиво я выбрался к Багратиону, прокричав слово в слово то, что велел Михаил Илларионович.

— Примем смерть здесь, — только и сказал князь Петр Иванович. — Пусть они знают: у русских фланг не сдают.

Я едва выбрался из мясорубки. Конь хрипел, был ранен, но еще держался. На поле дым клубился тяжелыми слоями, порой казалось, что я в теле Довлатова плыву в горячем тумане. Слева кричали: «Кавалерия!», справа кто-то визжал от боли, но крик обрывался, и уже был не голос, а свист воздуха. Мои уши звенели от гула, глаза резало, рука была обожжена, а кожа на пальцах сдиралась, но я все же сжимал поводья, не осознавая, что делаю. Хотел вернуться к Кутузову, но наткнулся на группу пленных. Их гнали под охраной через низину. А чуть в стороне стоял опять мой надзиратель. Черт! Да он мне мерещится, что ли? Всегда в разных местах. Или их много, похожих?

— Стой! — закричал я часовому, что гнал пленных. — Вон тот. С шинелью без погон. Останови!

— Кого? Вон того, чтоли-ца?

— Да. Живо!

Часовой дернул француза за ворот, тот не сопротивлялся. Я подъехал вплотную.

— Кто ты?

— Просто пехотинец, — по-французски сказал он. — Я сдался.

— У тебя на руке порох. У сапог гарда от шпаги. Кто ты, черт тебя возьми?

Он не ответил. Я протянул руку и выхватил из его шинели маленький свернутый листок.

Формулы с чертежами. Мои. Вот те раз! — промелькнуло в мозгу. — Схемы, которые я показывал Прохору, Ивану Ильичу, Коновницыну, чертил на обрывках бумаги, когда объяснял механику катапульты-рычага. Не все чертежи, но достаточно. Этот тип их видел. Снял с телег. Или с трупа. Или еще как. По всем статьям выходило, он был не просто шпион от французов. Он был охотник за изобретениями .

Спрятав чертежи себе за отворот обшлага, велел охраннику:

— Этого не с остальными. Посадить под замок. Допрос проведу сам.

Позже, у разбитой кареты штаба, я рассказал Ивану Ильичу о встрече. Тот выслушал, размышляя о чем-то.

— Значит, и они поняли, что ты не просто адъютант, — пробормотал он. — Видимо, слух пошел, братец мой. Право слово, только Аракчеев учуял, а за Рейном уже все знают. Ладно. До конца боя ты со мной. Я за тебя теперь отвечаю перед государем.

— Они рвутся через пруд! — в этот миг крикнул всадник с оторванным рукавом. — Черт, они лезут прямо по льду!

Мы резко обернулись. На левом фланге слышался грохот, валил густой дым. Французские колонны пробивались сквозь мокрую слякоть по льду замерзшего пруда. Из пушек били почти в упор. Батареи союзников были брошены, солдаты бежали, сбрасывая ранцы, пробираясь к холмам, где уже стояли австрийцы, уронившие ружья.

Начиналось отступление. Иван Ильич моментально поскакал к своим гренадерам. Я рванул в ту сторону, пересек распаханное поле — и увидел своего давнего приятеля, капитана артиллерии, что держал батарею в бою под Шенграбеном. Того, с которым пили чай в Вене, обсуждали шпоры и гладкоствольные орудия. Мой товарищ, с кем ночами говорили о доме, о России, о смысле всей этой проклятой войны.

Он лежал на боку. Под ним растеклось темное пятно, расширяясь, как пролитая тушь.

Спрыгнул с коня, подбежал, схватил за плечо.

— Коля! Коля, ты как?

Он хрипел. Лицо побледнело, глаза заволокло мутной дымкой. Но улыбнулся, увидев меня.

— Живой, Гриша… Значит, и я еще не в аду.

— Молчи! Сейчас тебя заберут.

Огляделся. Как назло, ни одной санитарной повозки. Только растерянные солдаты, бегущие в тыл, да гром пушек с криками. Все рушилось, как треснувший лед на переправе Литавы. С холма орали: «Император здесь! Император требует подкрепления!» — но никто уже не слушал. Никто не знал, кто главный. А французы все мяли и мяли наши ряды. Подхватив друга под мышки, поволок его в сторону. Ноги волочились по грязи, оставляя кровавые полосы. Один из гвардейцев бросился мне на помощь.

— К доктору! Где доктор⁈ — кричал я.

— Там! За каретой! — ответил он, и мы потащили тело сквозь дым. На краю дороги, среди мертвецов и перевернутых телег, я передал Колю в руки медика. Тот посмотрел, покачал головой, хотел что-то сказать, но я уже не услышал. Во мне все кипело. Вернулся к коню, сел, выдернул саблю. Все внутри сжалось. Только безрассудное чувство мести вырывалось наружу.

И вот начался разгром.

Левый фланг союзников был отброшен, центр раздавлен, артиллерия либо захвачена, либо уничтожена. Французы разрезали ряды, как нож масло. Я увидел, как Буксгевден стоит у кареты, держа шпагу, растерянный, с каким-то бумажным лицом. За ним офицеры кричат, одергивают, подгоняют, но он их будто не слышит. Кутузов стоял в стороне, заложив руки за спину. Бросив поводья Прохору, я бросился к хозяину.

— Все, — прошептал он, когда я подбежал. — Битва проиграна. Теперь, Гриша, только отступать. Живыми бы выйти, помилуй бог. — Единственный глаз был наполнен слезой. Постаревший полководец в этот миг на моих глазах постарел еще больше. — Видит бог, я неповинен. Но государь поступил не по-христиански.

Сумерки уже стелились по полю, когда мы добирались до южной балки, у Цигельсдорфа. За мной тянулся отряд в семьдесят человек, и это было все, что осталось из пехоты из двух батальонов. Слева стреляли французы, слышался трубный сигнал: атака кавалерии. Арьергард отрезали. Мы снова в ловушке.

— Там болото, — сказал капитан Петров, вытирая кровь со щеки. — Через лес не пройдем. Засада.

Я взглянул на повозку, что таскал за собой с утра. Два есаула помогали мне переправлять ее то в одну, то в другую сторону, иногда вывозя из гущи сражения. Внутри простая конструкция, обшитая холстом, с парой зубчатых колес и рукояткой — механизм подъема, похожий на ворот. К нему я пристроил блок с лебедкой, чтобы можно было крепить и перетаскивать тяжести, даже целые телеги с ранеными. Новый тип ручной тяги, в котором использовался принцип шестеренчатого усилия. Я его показывал Багратиону, но тот только усмехнулся, не поняв значения.

Теперь как раз время применить.

— Строить! — крикнул я. — По двое к рычагам! Быстро!

Канониры соединили лебедку с оглоблями, зацепили карабины к фальшбортам. Механизм натянули, и он заскрипел, пошел. Повозка с ранеными начала скользить по грязи. Вторая сразу следом за первой. За ними пошли люди, держась за боковины. Два сапера укрепляли рельеф, кидая доски и обломки под колеса. Французы нас заметили, но потеряли пару минут на перегруппировку. Эти минуты мы выиграли.

— Еще толчок! Раз — два! Раз — два!

Колеса скрипели, но шли. Третью повозку мы вытащили из ямы уже на ручной тяге, и в этот момент по нам ударила батарея с противоположного склона. Один солдат рухнул. Я прикрыл голову, услышав, как сзади кто-то крикнул:

— Адъютанта прикрыть! Он вытаскивает нас всех!

Телеги с ранеными прорвались. Под мрачным небом, полным пепла и гари, когда мы добирались до бивака, навстречу вышел полковник Резвой. Посмотрел на меня — на мои руки, перепачканные грязью, на людей, которых я привел.

— Молодец, Григорий Николаевич! Ты не только чертить умеешь, а еще и людей спасаешь от ада. Подозреваю, ты стоишь целого батальона. Не меньше.

Я стоял в дыму, с ногами по колено в жижи, и впервые за день позволил себе сесть прямо на землю. На стороне неприятеля французы как раз праздновали годовщину коронации Наполеона, а к ней теперь добавилось и великое сияющее солнце Аустерлица. Это была самая настоящая бойня. Результат для наших войск был плачевным.

К ночи нас оттеснили к западному склону. Мороз сковал землю. Местами падали хлопья снега, превращаясь в грязную кашу на разъезженных тропах. Солдаты молчали. Кто-то рыдал. Кутузов сидел, прислонившись к раненому жеребцу. Лицо было в крови. Рикошетом мелкого осколка рассекло скулу. Глаз заплыл, но он был жив, и даже хрипло отдавал распоряжения.

— Где Буксгевден? — хрипел он. — Кто держит правый фланг?

— Бежал, ваше сиятельство. Его карета ушла еще до полудня. С обозом, — ответил какой-то полковник.

— Предатель… — Кутузов закрыл единственный глаз.

Я видел, как люди из штаба Долгорукова и Аракчеева пробивались к тылам, неся серебряные чайники, шкатулки, даже фарфоровые сервизы в подушках. Один генерал вывез двух собак и рояль. Другой отправлял жен офицеров в маскарадных платьях. В развороченные взрывами кареты грузили ковры, посуду, всякую утварь, непотребную в военных походах.

— Где Вейротер? — спросил кто-то.

— Его карета ушла за обозом.

А те, кто остался — тот же Дохтуров, обугленный, в порванной шинели — выводил солдат из котла, держал арьергард, прикрывал отступление. Люди, утопая, ломали лед Литавы, цепляясь за друг друга. Кто-то тонул в промоинах. Французы стреляли по ним с холма, как по уткам.

Позади наступали на пятки Мюрат с Бернадотом, громили остатки нашей кавалерии. Сульт, ударив из Тельницкого оврага, перерезал путь к перелескам. Все шло по часам, как на маневрах. Александр стоял при дороге, бледный, и ни разу не посмотрел на поле боя. К вечеру он исчез.

Мы отступили, почти вслепую. Один батальон заблудился. Второй рассыпался в лесах. Я вел раненого капрала под руку, не зная, перевязал ли кто-то Кутузову рану? Следит ли Прохор за нашим хозяином? Где Иван Ильич с его гренадерами? Мысли были одни: мы проиграли не из-за храбрости врага, а из-за глупости своих начальников. Ни фронта, ни тыла — все смешалось в растоптанную колею, куда вливались обозы, санитары, остатки пехоты, артиллерийские фургоны и плачущие мальчишки-барабанщики. Подламывая ноги, кони падали от усталости. Пушки, брошенные в кювет, застревали в глине.

— Господи… — шептал Багратион, глядя, как по колено в ледяной воде идут гренадеры. — Это же не армия. Это крестный хождение по мукам.

Наконец я снова увидел хозяина. Кутузов сидел на бревне у полуразрушенной мельницы. С губ стекала засохшая кровь, глаз опух. Ярость, сдержанная и ледяная, горела в нем не на шутку.

— Я ведь говорил, — прошептал он. — Я говорил еще в Вене: нельзя нам начинать первыми. Силы не те. Мудрость не та. И Вейротера нельзя было слушать. А кто слушал меня?

Он ударил костылем по гнилой доске и рухнул на плащ.

— Долгоруков, Аракчеев, и этот самонадеянный Александр. Им бы в театр играть, а не войска водить на сражения.

— Ваше сиятельство, с холмов только что спустился гонец… — доложил второй адъютант. — От Платова письмо. Он был у Брюнна, с казаками. Прошел рейдом в тыл французов, перехватил несколько повозок.

Кутузов махнул рукой, я распечатал.

«Глубокоуважаемый Михаил Илларионович, да будет с вами Бог и Россия! Мы уцелели. Потери невелики. Взяли двух французов с чертежами и еще одну повозку, где нашли бронзовые трубы неведомого назначения. Ваш верный слуга, Платов»

Что-то смутно знакомое зашевелилось у меня в груди. Не иначе, это было про мои образцы. Видимо, что-то из телег все же попало в руки противника.

Багратион, подойдя к нам, глухо сказал:

— А государь? Где он?

Кутузов помолчал.

— Ушел. Пропал. Сказали, уехал с Венценосным Германцем. И оставил нас, — он посмотрел на меня, на Ивана Ильича. — Запомните, господа. Он нас оставил .

Последняя фраза была произнесена с ударением.

— Больше я за него головы не положу, — тихо, но решительно сказал Иван Ильич. — Пусть сам решает, как ему быть царем.

Мы сидели в гнилой тишине, которую нарушал лишь лай собак да кашель из лазарета. Кто-то у костра молился, кто-то искал ложку. Время от времени раздавался стон раненых. Где-то всхрапывали уставшие лошади. Женский коллектив из числа маркитанток превратился в походный лазарет.

И вот тогда Кутузов тихо произнес:

— Все! Теперь будет все по-другому. Если он думает, что может править без разума, то пусть правит. А мы еще посмотрим, кто кого переживет.

Последствия для меня, да и для всей истории в целом, были очевидны. Поражение при Аустерлице больно отозвалось в столицах. Петербург и Москва были избалованы победами Румянцева, Суворова и других русских гениев, а тут сразу такой умопомрачительный разгром!

В кулуарах двора все обвиняли молодых министров, что они довели армию до такого унижения. Народ ругал австрийских союзников. Петербургские сапожники и портные в трактирах и пивных лезли в драку с такими же ремесленниками-иностранцами с Васильевского острова за то, что они предали русских в бою. Все это я узнал потом, уже после разгромленной битвы. Поговаривали, что несколько чучел Долгорукова и Аракчеева сожгли под мостами. Самого Александра старались поносить в полшепота, озираясь по сторонам.

— Эть ты, барин, как о государе-то слух пускаешь. Не пужаешься, что завтра в тайной канцелярии тебя на дыбу подвесят?

— А ты меня не стращай. Слыхал, как они все бежали от Бонапартия? У меня зятек по Литаве в одних лаптях дошел с Дохтуровым.

— А те что, дяденька? — встревал в разговор в пивной какой-то малец. — Ну, те, хто с австрияками был?

— Полководцы наши, чтоли-ца?

— Ага. Полководцы.

— Сервизы свои хватали, а о солдатах-то и забыли. Вот, Кутузов-то наш, говорят, тот мог бы выиграть викторию. Но всякие долгоруковы не дали.

— А Дохтуров с Багратионом молодцы, — поддакивал кто-то.

Наполеон, которого еще вчера называли не иначе как «корсиканский выскочка», теперь, засияв победителем Аустерлица, нашел себе поклонников и особенно поклонниц: дамы стали носить шляпы «наполеон», а в тавернах появился коньяк под его названием.

Чтобы как-то сгладить горечь поражения, Александр щедро наградил участников Аустерлица орденами с медалями. Старые армейские служаки, чью грудь украшали очаковские, измаильские кресты, называли теперь награжденных «кавалерами поражения». А Дума постановила поднести орден Георгия первой степени самому главному виновнику «торжества», императору Александру, огласив: «Будучи преисполнены благоговения к великим подвигам, которыми монарх лично подавал пример войску супротив неприятеля».

Как известно из истории, Александр согласился принять Георгиевский крест, но самой последней, четвертой степени. По моим понятиям, этим шагом он вновь попытался сложить с себя ответственность за аустерлицкое поражение, заявив в Думе:

— Орден Георгия первой степени, господа, дается только за распоряжения начальственные, но я не командовал, а храброе войско свое привел на помощь своему союзнику.

Меньше других был, конечно, награжден Михаил Илларионович. Когда оба императора вместе со всеми своими вейротерами бежали без оглядки, Кутузов оставался на поле боя и принял командование. Он постарался спасти от окончательного уничтожения расстроенные полки, и сам был при этом ранен в левую бровь.

Александр всегда не любил Михаила Илларионовича, а теперь окончательно возненавидел его и всю вину за аустерлицкое поражение свалил на ни в чем не повинного главнокомандующего.

Самонадеянный правитель назначил моего хозяина на новый пост — генерал-губернатором в Киев.

И это снова была плохо замаскированной опалой, как когда-то в Горошках.