Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 12

Постепенно, медленно, шаг за шагом, я продолжал тайком подсовывать Кутузову свои разработки. Пользовался моментом, когда тот был в благодушном настроении, которое, к слову, бывало теперь редко. В основном все чертежи передавал Ивану Ильичу, а он уже через местных умельцев осуществлял их изготовление. Таким образом, я уже подбирался к своей цели: неуклонно повышать производительность военного арсенала армии. Сменив всякие прицелы, угломеры на калибры, я, тем самым, все ближе и ближе выходил на уровень пушечной артиллерии.

— А помнишь первый бинокль, что ты подарил Суворову? — шутил Иван Ильич, просматривая мои чертежи, — еще там, под Очаковым? Кто бы мог знать, что ты сейчас перевооружаешь уже артиллерию!

Из Киева мы вернулись весной. За это время Платов писал несколько раз, и каждый его лист пах порохом, табаком и свободой. Кутузов остался еще на некоторое время — губернаторская должность, как цепь, не пускала его в поле. А мы с Иваном Ильичом уже в дороге знали: грядет что-то новое.

Летом император Александр начинал с наигранного спокойствия. Он ходил с виду твердо, говорил в салонах об армии, о Европе, о долге. Но за внешней холодностью пряталась уязвленная гордость: ведь, по сути, после Аустерлица его взгляды стали совсем иными, в них читалась растущая подозрительность, болезненное недоверие к русским генералам, а то и вовсе презрение.

— Где у нас тот человек, пользующийся общим доверием, который объединил бы военные дарования с необходимою строгостью? — спросил он как-то при нас, в разговоре с графом Петром Толстым. Спросил, не обращаясь напрямую, а будто в пространство. Но каждый из офицеров штаба понял, о ком идет речь. Он не верил больше в Кутузова, а его молчаливую мудрость считал усталостью. В Багратионе видел храбрость, но не расчет. Аракчееву доверял дисциплину, но не ум. И потому снова обратился за спасением к чужим, а именно к тем, кто, как ему казалось, знал, как побеждать «по-настоящему».

Среди этих чужих выбор пал на старого ганноверца Беннигсена, опытного, сдержанного, но недалекого в стратегии. Именно он, по мнению государя, и был «тот человек». Его «необходимая строгость» однажды уже пригодилась в ту самую ночь 11 марта, когда Павел еще лежал теплым в Михайловском замке. Тогда Беннигсен оказался среди тех, кто вовремя понял, что назревает новый правитель.

Теперь он командовал под Пултуском.

А война с Наполеоном все не прекращалась. Половина Европы уже дрожала от передвижений полков. И хотя под Прейсиш-Эйлау русская армия показала чудо выдержки, то под Фридландом все рухнуло: мы не выдержали линии, а государь, не прощаясь, оставил союзницу Пруссию. Он давно ожидал предательства от всех, кроме себя. И потому, совершив первый шаг в сторону Наполеона, не почувствовал вины, только холодное облегчение. Чувствительная, гордая Луиза Прусская, оказавшись между предательством держав и личной болью, написала своей подруге:

«Он не заслуживает больше писем от меня… он мог забыть обо мне в момент, когда все соединялось, чтобы сделать меня беспощадно несчастной… Мир — не лучший из миров, и люди в нем — не лучшие из людей.»

И все завершилось в Тильзите, на плавучей барже посреди Немана. Июль 1807 года вошел в историю не выстрелами, а рукопожатиями. Под навесом шатра, среди зыбкого течения, Александр и Наполеон обменялись учтивыми фразами и улыбками, за которыми стояли тысячи погибших, преданные союзники и переписанная карта Европы. В Тильзите подписали два договора: один с Францией, другой с Пруссией. Россия формально становилась союзницей Наполеона, а фактически выходила его зависимой фигуранткой. Александр обещал присоединиться к Континентальной блокаде Англии, разорвав все торговые связи с прежними партнерами. Франция же сохраняла за собой все завоевания, включая герцогство Варшавское — то самое, что беспокоило Кутузова больше всего. Пруссия была унижена, Луиза подавлена, а Европа настороженно затихла в ожидании новой грозы.

Вернувшись из Киева, Михаил Илларионович оказался, по сути, не у дел. Формально его не сняли, но из всех распоряжений его устранили. Александр, увлеченный блеском встречи с Наполеоном, был убежден, что великая война завершена. Армия стояла без движения. Генералы прятались по своим углам, тратя скопившиеся богатства с куртизанками. А мой хозяин тем временем жил в пригороде Петербурга, в том самом доме, где стены все еще хранили следы старых карт с кампаний против турок. Он почти не выходил, заручившись Прохором, который почти никого не пускал. Принимал лишь самых близких. Я и Иван Ильич жили поблизости, и каждый день был похож на предыдущий: утренние прогулки, чай, обсуждение новостей из Европы, и, собственно, моя работа. Работа над тем, что я начал у Платова. На чертежной доске вырастали новые очертания в виде сборных инженерных конструкций для переправ, приборов ночного наблюдения, причем, уже в двух вариантах, а также малогабаритных акустических резонаторов, то есть предшественника полевого передатчика сигналов. Чертилось все, что я когда-то знал в своей прошлой жизни, у себя там, в цеху, на заводе. Кутузов, хотя и не разбирался в деталях, ежедневно интересовался продвижением.

— Ты как будто на шаг впереди всех, Гриша, — говорил он с тихой усмешкой. — Странно, но даже и меня теперь не пугают все эти твои штуковины.

— Это пока не нужно никому, Михайло Ларионыч, — отвечал я. — Но скоро понадобится.

— Вот и я чувствую: буря еще только надвигается. Право слово, она сделала вид, что стихла.

Александр тем временем наслаждался новыми отношениями с Бонапартом. Во Франции восхищались «цезарем Севера», как его называли. Но в самой России у нас отношение было иное. Армия роптала. Солдаты, вернувшиеся с юга, не понимали: за что было положено столько жизней? А теперь вот возникло братство с убийцей их товарищей?

— Ты, дядя, где еще войной ходил? — спрашивал молодой новобранец у старого служаки.

— Я, малец, ходил воевать турка еще при батюшке Суворове.

— А Кутуз наш, был ли он там?

— Был и Кутуз.

— А пошто государь щас его подзабыл?

— Потому как наш царь слаб умом.

Так шептались солдаты. Иногда офицеры. А генералы по большей части молчали.

И вдруг — новое движение.

Александр решает, что нужно надавить на Швецию, чтобы заставить ее присоединиться к Континентальной блокаде против Англии. Начинается война где-то там, у границ, о которой я слышал только по слухам, потому что моего хозяина никуда не зовут. Его имя даже не упоминается. Александр ставит во главе армии Буксгевдена, затем Каменского, а потом Барклая де Толли.

— Что ж, — вздохнул он, читая в «Санкт-Петербургских ведомостях» новости о начавшейся войне, — мы теперь не нужны. Пока.

Он ошибался. Потому что очень скоро судьба вновь втянет нас в самую гущу сражений. И новая война будет совсем не похожа на предыдущие баталии.

Зима в Петербурге выдалась морозной. Нева сковалась льдом. По улицам метались желтые огни фонарей, а во дворцах, напротив, блистали приемы, и все чаще в разговорах мелькало имя Наполеона не как врага, а как партнера. Император нашел себе нового кумира, но в стране царила странная атмосфера недоверия к «корсиканскому выскочке». Шведская кампания, начавшаяся в феврале, прокатилась по границе, но была далека от нас. О ней говорили в трактирах и в парадных залах, а мы с Иваном Ильичем только кивали.

— Каменский на севере, — сказал как-то он, заглядывая в окно. — Посмотрим, не повторится ли Аустерлиц.

— У него, по крайней мере, нет Вейротера, — заметил я.

— Или Александра над ухом, — буркнул Кутузов.

Он не скрывал иронии. После губернаторства, после горького возвращения в Петербург, его словно бы растворили в светских раутах, не отправили в ссылку, но и не использовали. А между тем мы с Иваном Ильичом трудились. Работали усердно, негромко, без упований на применение, но зная, что рано или поздно эти чертежи кому-нибудь понадобятся.

Однажды днем, за обедом в библиотеке, я раскатал перед Иваном Ильичом план. Он разглядывал его с осторожным интересом.

— Это, м-мм… система регулировки угла наклона? — Он прищурился. — Для орудий?

— Да. Прецизионная установка без канатов, без колеса. Линейный винт с муфтой. Смотрите, вот здесь этот штифт позволяет выставить угол ведения огня с точностью до трех десятых градуса.

— Для артиллерии дальнего боя?

— Именно. Для батарейной и осадной, в том числе. Но самое важное не это. — Я выложил второй лист. — А вот тут, система сопряжения с дальномером. Пока оптическим, с зеркальной шкалой. Но если добавить стабилизатор…

— Ты предлагаешь механический наводчик?

— Угадали. В условиях плохой видимости, дождя, даже ночью, позицию можно сохранить, повторно прицелиться и вести огонь хоть вслепую.

Кутузов подошел ближе. Помолчал. В шутку потрепал по плечу.

— Ты опять что-то выдумал, голубчик, чего никто не поймет?

— Это будет работать, Михайло Ларионыч! Точно вам говорю. Я проверял макет в полевых условиях у Платова. И уверен, что механизм сбережет кучу людей.

Он рассмеялся.

— Гриша… Если бы я мог тебя приставить к артиллерии, я бы дал тебе всю бригаду.

— Пока достаточно одного опытного расчета, — усмехнулся я.

С этого дня Иван Ильич начал вести параллельную переписку с двумя заводами в Туле и Сестрорецке, пытаясь тихо, без огласки, запустить производство малой партии деталей. Пока что всего лишь опытный образец, но потом дело пойдет на поток. Нам никто не мешал. Нас никто не подслушивал. Это было время тишины. Странной, настораживающей. Но мы трудились. Трудились так, будто в лаборатории перед бурей назревало что-то грандиозное. А Кутузов не вмешивался. Он только иногда садился рядом, смотрел на чертежи и говорил:

— Рисуй, Гриша. Ты сейчас нужнее на бумаге, чем в бою. Помилуй бог, братец мой, и откуда у тебя такое берется в голове? Я же знал тебя еще с детства, когда ты бегал мальцом по усадьбе моего батюшки!

И действительно, подумал я. Бегать-то бегал, но то был Довлатов, пока не стал сначала вестовым, потом ординарцем, а со временем и адъютантом хозяина. Но в теле Довлатова теперь ведь я, человек грядущих веков. И как объяснить все это уже пожилому полководцу?

…Между тем прошло какое-то время. Наполеон убедил султана Селима, что теперь Турция сможет вернуть себе Крым с прилегающим к нему Причерноморьем. Французский посол в Константинополе генерал Себастиани пообещал туркам военную помощь. И забыв, что еще так недавно, семь лет назад, в союзе с русскими они били под командой адмирала Ушакова французов на Ионических островах, Порта без всяких поводов объявила войну. Главная русская армия была занята на западном фронте. Против турок на Дунае могли действовать лишь сравнительно небольшие силы. По сути, за пять лет войны в Молдавской армии сменилось пять командующих. Тут были талантливые Багратион и Каменский-сын, но были и малодаровитые. Например, Михельсон, все воинские доблести которого заключались в поимке Пугачева еще при Екатерине. Был Ланжерон, французский эмигрант, завистник и интриган, ничем себя не показавший. Был семидесятисемилетний князь Прозоровский, прозванный «Глухим». Он выглядел таким дряхлым, что напоминал ходячую мумию. С утра его приводили в чувство вином и затягивали в корсет. В течение дня он кое-как еще мог держаться прямо и даже, посаженный в седло, ездил на смирной лошади верхом. А к вечеру выпадал из седла прямо в руки своих адъютантов. Одного из них я знал со времен Киевского губернаторства, но сблизить дружбу как-то не удалось. А вот по слухам, доходящим до нас, Прозоровский был мелочен и придирчив.

И вот на фоне всего этого, в марте 1809 года мой хозяин получил направление в Дунайскую армию командовать корпусом. Я знал, что он ждал этого. Турецкий фронт казался ему делом не только военным, но и личным. Он говорил:

— Уж лучше с янычарами, чем с министрами. Те хоть не прячутся за подписями.

Мы с Иваном Ильичом отправились с ним, как всегда отправлялись в таких случаях. В походной повозке, между бумагами и картами, он перечитывал донесения, бросал их на колени, хмурился. Армия, по его словам, «брела, как пьяный по льду».

— Не по вине солдат, а по безволию командования, — цокал он языком.

На месте нас встретил сам главнокомандующий, фельдмаршал Прозоровский. Человек с грубоватой вежливостью и бесконечным числом бумаг. Обменявшись приветствиями, провел нас по штабу, рассказал о ходе кампании, но Кутузов все уже понял по первым двум фразам. Не было ясной цели. Не было четкого плана. Только нескончаемые перемещения частей, будто все маневры сдерживалось не врагом, а нерешительностью.

Разногласия не замедлили себя ждать.

— Михаила Илларионовича, — говорил мне Иван Ильич в ту же ночь, — ежели так пойдет дальше, обратно затребуют в Петербург. Он не станет плясать под чужую дудку.

Так и вышло.

В июле, едва началась жара, Кутузова вызвали в столицу. Формулировка в приказе звучала благопристойно: «ввиду возникших разногласий с командованием…» — и так далее. Но мы прекрасно понимали, что это была отставка, маскируемая переводом.

И вот новое назначение: литовский генерал-губернатор. Место службы Вильна.

Михаил Илларионович сказал только:

— Ну что ж, Вильна, помилуй бог, не худшее место. Будем учить старых шляхтичей покою, а молодых уму-разуму. Собирайтесь, голубчики, нам снова предстоят бумаги, а не военные походы.

Я чувствовал, что его гложет разочарование. Не столько из-за поста, сколько из-за того, что в армии вновь восторжествовала канцелярия.

Мы снова уехали. Дорога была длинной, но привычной. Иван Ильич, поджав губы, молчал почти весь путь. Я чертил схему новой баллистической оснастки и впервые попытался описать идею дальномерного круга: что-то типа предшественника прибора пристрелки. Кутузов слушал с интересом, не перебивал.

— Продолжай, Гриша, — сказал он. — То, что не ценят они там, у себя, мы соберем сами. Потом, когда настанет нужда, они припомнят.

Вильна встретила нас терпким запахом осеннего дыма, туманами над Нерисом и строгостью костелов. Где-то лилась органная музыка. Литовская столица, с ее смешением польского вольнодумства, русской службы и немецкой пунктуальности, словно бы ожидала Кутузова. В ней, казалось, все было на месте, но впечатление было обманчивым.

В доме на Университетской улице мы устроились быстро. Кутузову отвели просторный кабинет, окна которого выходили на костел святой Анны. Иван Ильич занялся перепиской и финансовыми делами. Я как всегда засел за чертежи. Государь не мешал. Даже напротив, оставил Михаила Илларионовича в относительной свободе. За два года Кутузов превратил должность губернатора в лабораторию политики. Укреплял гарнизоны, устраивал школы, проверял хлебные запасы, и все это под маской «обеспечения порядка». Но мы знали, что он выжидает. Он предчувствовал, что война вот-вот постучится в Россию.

— Пока псы грызутся на арене политики, у нас есть время строить кузницу, — говорил он в кругу доверенных лиц. — Потом в ней придется ковать судьбу, господа.

…Я чертил. Иван Ильич привозил инструменты. Мы создали компактную модель самоуравновешивающейся лафетной платформы — облегченной и поворотной, которую можно было использовать при обороне фортов. Параллельно я описал «ночное стекло» — прибор, усиливающий слабые световые сигналы. И хотя механизм выглядел фантастично, один из старых оптических мастеров из Ковно вызвался попробовать изготовить линзы.

Новый адъютант, заменивший Коновницына, который остался в Петербурге при штабе, под контролем Ивана Ильича осторожно пересылал часть записей в Киев, где работали несколько доверенных механиков. Александр не мешал или не знал. Аракчеев затаился, его соглядатаи не появлялись.

— Они ждут, — сказал однажды Иван Ильич. — Следят, просто издали. Но пускай ждут. Мы пока на шаг впереди.

Кутузов в эти месяцы встречался с офицерами, проверял артиллерийские склады, устраивал смотр гарнизону. Был спокоен, но не расслаблен. Иногда вызывал нас к себе, чтобы послушать о новых приборах. Иногда просто посидеть, помолчать.

— Война, — сказал он как-то. — Война идет в нашу сторону, хотя, помилуй бог, французов мы уже били, и сами были разгромлены. Главное, чтобы к следующей встрече мы пришли умнее, чем в прошлый раз.

И вдруг однажды ночью…