Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 3

Дальнейшие дни стали примером бесславного, но дисциплинированного отступления. Мы стояли далеко от Ульма, но не были окружены: благодаря моей установке несколько батарей успели даже сменить позиции и позже поддерживали тыловые колонны. Русские соединились с Багратионом под Шенграбеном, где юный царь Александр, ошеломленный и подавленный поражением союзников, наконец повернулся лицом к полю боя.

Цепь действий была ясна: отмахиваясь от фланговых атак французов, реорганизуя колонны, мой механизм помог сэкономить силы на маневры. Кутузов, наблюдая, как французы преследуют нас, позволил армии уйти в Моравию — и только там занять позиции у Бухана, оставив врага без решительной битвы.

Я впервые применил свою разработку в бою — и это стало тем переломным моментом, когда мой голос техники проник в XVIII век. Кутузов сжал меня за плечо. Рассмеялся:

— Ты не просто орудия движешь. Ты движешь события, Гриша. Уж и не чаю, когда разработаешь что-то новенькое.

В ненастный, сырой и злой день к дому, где квартировал Михаил Илларионович, подкатила разбитая карета, облепленная грязью, будто побывав в Преисподней. Я стоял у окна и видел, как ординарцы бросились к дверце. Изнутри вылез человек с перевязанной головой, с лицом уставшим, припухшим, запыленным. Шел, прихрамывая, как побитая собака.

— Это кто еще? — спросил я.

Рядом стоял полковник Резвой, мрачно ответив:

— Карл Мак фон Лейберих.

Мак! Сама неудача в мундире!

Кутузов вышел ему навстречу без всякого удивления. Только губы стали тоньше.

— Полковник, — сказал он Резвому, — пригласите Мерфельда. Сейчас будет совещание.

На минуту задержался в прихожей, глядя на меня. Ничего не сказал, только щелкнул крышкой табакерки.

— Что? Все-таки Ульм? — спросил я.

Он кивнул.

Позже, когда штабные уже знали все по цепочке шепотов и слухов, по обрывкам реплик, сказанных на лестнице, по взглядам, которыми обменивались командиры полков, я услышал подтверждение из первых уст.

— Вся армия эрцгерцога, — сказал вестовой с мрачным видом, — семьдесят тысяч, с артиллерией, с обозами, сдалась французам. Наполеон их обошел и зажал, как в мешке.

— И Мак сбежал? — спросил кто-то.

— Сбежал, — кивнул полковник Резвой. — А потом еще и ударился в ямку где-то под Пассау. Потому и голова у него перевязана. Не сражением, а телегой. Заметили, господа, какой грязный вышел? Просто бежал без оглядки.

— Ну и полководец…

— У нас в Суздале говорят: «Сел маком», — усмехнулся кто-то за спиной.

— А у нас на псковщине в батальоне таких сразу в дезертиров записывали. Все, как и допрежь, господа: всегда найдется лазейка для труса.

Позднее Кутузов пригласил Мака к обеду. Я не присутствовал. Со штабными офицерами занимался перегруппировкой батарей, но слухи с обеда разлетелись быстрее холеры. Макк, рассказывали, уверял, будто Наполеон уже должен был спешить в Париж, потому что в столице вспыхнуло восстание. И потому он, Мак, отказался пробиваться через генерала Нея в Богемию. Верил лазутчику, а тот, выходит, работал на французов.

— Лисья работа, — сказал Михаил Илларионович на следующий день, когда мы с ним разбирали письма с докладами. — Отпустил Мака на честное слово. Всех офицеров тоже. И даже слух пустил, будто женатых солдат хотел домой разослать. Гуманист, черт бы его взял. Право слово, гуманист…

Он вертел в руках табакерку, но почти не нюхал. В углу комнаты стоял барабан с картой на щепе: мы рисовали движение французов под Мюнхеном. Я видел, что он выжидает.

11 октября командующий отдал распоряжения остановить все колонны, идущие к Браунау, где находился наш штаб. Приказал ломать мосты через Инн. Артиллерию и раненых отправить вперед. Парки и обозы на север. Местных предупреждали, но кратко: «русские уходят».

16-го вечера он велел собрать ординарцев, вестовых, адъютантов. Я стоял в числе других офицеров, занося в блокнот его речь.

— Француз двинулся на Инн, — сказал он, — и не для того, чтобы потанцевать. Цесарцы сунулись вброд, и, помилуй бог, захлебнулись! Наш долг, прикрыть тех, кто еще жив. Передайте это. Завтра, как грянет пушка одиночным выстрелом, пойдем с божьей помощью.

Не сказал: вперед или назад. Никто не знал. Солдаты смотрели на него с уважением, но и с тревогой. Часы тянулись медленно, как декабрьские сумерки. Утром 17-го, едва рассвело, ударила сигнальная пушка. Люди, высыпавшие на улицы Браунау, ждали марша. Потом стало стало ясно: идем назад.

— Ба! Кажись, по старой дороге? — глухо сказал кто-то у обоза.

— Без проводников.

— А зачем они? — ответил драгун. — Мы уже знаем, куда ведет эта дорога.

Между тем, выехав грандиозной процессией из Петербурга и проведя в дороге полтора месяца, Александр нагнал гвардию, подъезжая к Витебску. Проехал верхом только до Гатчины, а потом пересел в коляску. Время от времени садился на коня, пропуская мимо себя полки. Придирчиво, зорко смотрел, как идут солдаты, держат ли равнение и дистанцию, не разбрелись ли по тракту, как стадо. С удовольствием отмечал про себя, что гвардия марширует как полагается: солдаты старательно держат ногу, офицеры все на своих местах. Они словно маршировали на Царицыном лугу, а не шли по выбитому белорусскому тракту. Пожалуй, даже отец Павел не придрался бы ни к чему. Александр не замечал измученных солдатских лиц и санитарных повозок, которые были битком набиты измученными в походе людьми. Он смотрел на бравую гвардию, уже представляя свои победные лавры и всеобщее восхищение женщин, к которым Александр был неравнодушен с пятнадцати лет. Он остался верен себе: сам ехал в Пулавы, собираясь поднять поляков против Пруссии, а Долгорукову поручил сговариваться с королем Фридрихом-Вильгельмом о союзе против Наполеона.

15 октября 1805 года, расточая направо и налево свои «ангельские» улыбки, император торжественно, при пушечной пальбе, въехал в Берлин. Мы с Кутузовым в это время проводили маневр отступления, поэтому все эти события я узнал позднее, из уст офицеров. Пока наши войска отходили, государь вел свою политику за кулисами Европы. На всем пути его следования ко дворцу стояли с ружьями на караул прусские войска. Толпы берлинцев восторженно приветствовали русского императора, который и по происхождению, и по духу был ближе Пруссии, чем России. Он ехал в Берлин с одной целью — окончательно привлечь на свою сторону нерешительного и тупого короля Фридриха-Вильгельма Третьего. При королевском дворе у Александра был верный пособник и друг — прусская королева Луиза, по справедливости считавшаяся первой европейской красавицей. Флирт с королевой помогал намерениям Александра.

И вот теперь, три года спустя, Луизе и Александру предстояло встретиться вновь. Луиза ждала свидания с волнением и радостью, а он с опаской и неохотой. Тугодум Фридрих-Вильгельм, по настоянию жены, подписал 22 октября с Александром конвенцию. Пруссия присоединялась к антинаполеоновской коалиции. В это же время Наполеон нанес страшный удар, заставив капитулировать австрийскую армию Мака. Александру пришлось торопиться к своим войскам в Моравии.

У нас же, в пути, в распутице и сырости, в колоннах ходили странные слухи. Кто-то видел среди обозников высокого мужчину в шинели без знаков различия. Тот якобы шел, внимательно прислушивался к разговорам. Говорили, будто он появился еще в Браунау, накануне отступления, и чуть ли не час стоял под проливным дождем у окна, из которого Кутузов наблюдал за убывающими эскадронами. Некоторые утверждали, что он появлялся и возле канцелярии штаба, будто искал кого-то, но всякий раз, заметив внимание, сразу исчезал.

— Григорий Николаевич, — сказал мне серьезно Кутузов, когда я, нехотя, обронил об этом наблюдении. — В каждую кампанию судьба подсылает новых друзей… и новых крыс. Запомни его лицо. Оно нам еще встретится.

Голос Михаила Илларионовича был беззлобным. Он щурился в утренний туман, в котором растворялись последние обозы. Мы знали: дорога ведет прочь от фронта, но не прочь от битвы. Она лишь делает ее неизбежной. Так обходит смерть флангом, чтобы ударить в спину.

— Может, это лазутчик Аракчеева, — бросил он мне напоследок. — Бог знает, голубчик. А может, и самого Александра.

Мои механизмы — блоки, вороты лафетов, станины и прочие нововведения — теперь обживались в батальонной рутине. Солдаты сами искали командиров, спрашивали: как нам сократить марш? Можно ли передвинуть повозку? Я видел: еще немного, и даже офицеры начнут воспринимать мою технику не как диковинку, а как необходимость.

И все же в этот день, когда ударила сигнальная пушка, а колонна свернула с дороги к реке, мне показалось, что среди придорожной толпы мелькнула та самая фигура — в том же темном плаще, с высоко поднятым воротником. Он смотрел не на Кутузова, не на арьергард… он смотрел прямо мне в спину. В тот момент я ощутил нехорошую, липкую уверенность: он знал, кто я. Не просто очередной штабной, не просто адъютант. Он видел во мне нечто большее, а это уже пугало. Я шагнул к обочине, стараясь не привлекать внимания, но фигура исчезла. Как будто растворилась в сером воздухе, как привидение в тумане.

— Эй! — пытался крикнуть вдогонку. — Господин офицер! Какого черта вы следите за мной?

Но того уже и след простыл. Прав был хозяин. Неужели аракчеевский сыщик? Или самого императора?

Я не стал говорить об этом ни Кутузову, ни Резвому. Появившийся утром из разъездов Иван Ильич, не заходя к генералу, сразу принял во внимание мою весть.

— Понял тебя, Гриша. Не хватало нам здесь новых Говорухина с Дубининым. Запомнил его лицо?

— Запомнил походку — чуть прихрамывает, и тонкие, почти женские руки, сжимающие рукава шинели. Он был офицером, Иван Ильич. Но не дезертиром. Так выглядят наблюдатели.

— Полагаешь, кто-то из свиты Аракчеева?

— А может, и самого государя. Вынюхивает что-то. Подслушивает под окном Михаила Илларионовича. Вы правы: точно так, как когда-то подслушивал под палаткой Говорухин.

— Тогда, под Очаковым?

— И под Измаилом.

— Что ж, братец мой. Будем держать ухо востро. Нашему генералу пока не говори.

— Уже сказал.

— Хм-м… А вот это, друг мой, напрасно. Скоро прибудет император, и Кутузова негоже отвлекать по пустякам.

— А если это не пустяк?

— Потому и будем с тобой начеку. Я велю своему адъютанту тоже присматриваться к подозрительным людям. Офицер, говоришь? Только без знаков различия? Хорошо. Посмотрим, что можно будет сделать.

И ушел на доклад к генералу.

Весь день мы пробивались сквозь тяжелую, рваную местность. По обе стороны дороги колебались осенние леса, уже почти голые. Где-то позади, на брошенной переправе, срывались мосты, заряженные минами. Это был первый случай, когда моя инициатива по установке подрывных гильз с часовым механизмом была применена на практике. Кутузов, взглянув на схему, одобрительно хмыкнул:

— Поиграем с Наполеоном в гляделки. Пусть угадает, когда полетит следующий мост.

Это была еще необъявленная война на упреждение. Мы выигрывали время, а Наполеон пространство.

В лагере, уже вечером, под мокрым брезентом, я чинил ослабевшую скобу на передвижной платформе. И вдруг снова чей-то взгляд. Обернулся — никого. Только темень и дым костров. А утром тревожные вести. Арьергард под Шенграбеном столкнулся с французами. Мы успели, но едва не потеряли четверть всех полков. Французы напирали как волна: яростно, не из мести, а как нечто необратимое. Кутузов смотрит на карту, слушает донесения, долго молчит, а потом кивает:

— Уходим дальше. Готовьте все к маршу. А тебя, Григорий, попрошу остаться: есть одно поручение.

Забавно. В памяти сразу всплыло, как в фильме «Семнадцать мгновений весны» Мюллер останавливает такими словами советского агента: «Штирлиц! А вас я попрошу остаться…»

— Вот что, поручик мой милый, — щурил здоровый глаз командующий. — В следующий раз, как что-то придумаешь из своего технического арсенала, прежде всего мне на одобрение. А то до меня доходят слухи, что таких соглядатаев, какого ты уже видел, появилось у нас преизрядно. Кто, откуда в моих войсках — один господь батюшка знает. И негоже, чтобы твои способности были замечены лазутчиками. Помилуй бог, пусть хоть самого Аракчеева. Заберут тебя у меня, что тогда делать прикажешь? — похлопал шутливо по плечу.

Всю ночь лил дождь, и под утро, когда мы поднимались на телегах от ручья к покосившейся мельнице, дорогу заволокло мутным туманом. Слышались только скрип осей, сдавленное ворчание обозных и равномерный плеск воды по брезентам. Люди шли в молочном облаке, как будто вполголоса обсуждали собственное исчезновение. Позади, в овраге, кое-где еще гремели выстрелы — арьергард отрывался от французов. Поднявшись на бугор, я вышел вперед, осмотреть переправу. Стоя под холстом мокрого плаща, вдруг увидел его — четко, на противоположной стороне низины. Он стоял между двумя телегами, притворяясь, что помогает канонирам с упряжью. Удалось мельком разглядеть, что лицо под серой фуражкой обыкновенное, но слишком сухое, слишком чистое. Глаза не смотрят ни на кого из рядом стоящих.

— Только на нас смотрит, — раздался сзади голос. — На тех, кто стоит с картой. — Возникший ниоткуда Иван Ильич подмигнул. — За ним уже наблюдает мой адъютант. А ты пореже попадайся этому типу на глаза. Будь рядом с начальником, — кивнул в сторону Кутузова.

Тот как раз отдавал распоряжения на переправу. И тут я заметил: незнакомец держит в руке не поводья, а что-то вроде офицерского планшета моего времени. Выхватил его из-под полы, сделал быстрый набросок чего-то, и тут же сунул внутрь.

Иван Ильич шагнул в его сторону, но тот быстро исчез. Не убегая, не отступая в деревья, а именно исчезая, как вода в траве. Мгновение — и его нет. Даже следов не осталось.

Иван Ильич спустился к артиллеристам. Те отдали честь:

— Чего желаете, ваше превосходительство?

— Голубчики, кто был у вас сейчас, в сером? Помогал упряжь распутывать?

— В сером?.. — один из них сморщился. — Да никого вроде не было. Мы вдвоем с Пашкой тут, третий сзади пошел…

Иван Ильич ничего не ответил, всматриваясь в следы. Отступил назад, примеряясь к шагу незнакомца. Там его отпечатки терялись в осенней пожелтевшей траве.

Позже, уже в ставке, я все же рассказал Кутузову. Он слушал с табакеркой в руке.

— У нас слишком много людей при штабе, Гриша. И слишком мало друзей. Если начнем высматривать шпионов, на карты не хватит времени. Но ты продолжай наблюдать. Возможно, это для нас полезней, чем кажется.

— Думаете, он от французов?

— Нет, — хмыкнул Михаил Илларионович. — У французов нет времени на такие тонкости. Это либо кто-то из венских, либо наш. Что, право слово, даже неприятнее. Свои следят за своими. Помилуй бог, чувствую здесь замысел Аракчеева.

В ту же ночь я не спал. Писал в свой блокнот схемы — ловушки, запальные кольца, новые подвижные мины. Но все чаще останавливался, поднимая голову. Казалось, кто-то читает через плечо. И следят отнюдь не за Кутузовым, а следят лично за мной.

Переночевав, мы выехали со ставкой ранним утром, под охраной казачьего дозора. Дорога, хоть и протоптанная в обоих направлениях, оказалась вязкой — обозы тянулись медленно, офицеры ехали верхом, а мы с полковником Резвым то и дело сходили с седла, чтобы размять ноги или переброситься словом с передовыми разъездами.

— Что-то я тебе скажу, Григорий, — Резвой оглянулся через плечо и понизил голос. — Ты вчера про соглядатая говорил с Иваном Ильичем. Он мне вечером передал. А я сегодня двух видел. Разных. Один при обозе, второй возле хлебной роты. Не здешние. Чистые, аккуратные, как будто из господской прислуги. А глаза подозрительные. Не мигают.

— Мне тоже попадались уже двое, — нахмурился я. — Что думаете?

— У обоих за спиной одинаковые вещмешки. Старого покроя. Видал я такие в Петербурге. При дворе. А один, я точно помню, прежде был писарем в арсенале. Да он и письма не читал, только писал пером, как ему велено. А теперь, глядишь, при наших войсках ошиваются.

Мы прошли несколько сажень, разминая ноги.

— Вы правы, Дмитрий Петрович. Они не от Мака. И не от французов. Тут что-то другое, — ответил я. — Мне кажется, они не столько нас слушают, сколько оценивают. Наблюдают. Насколько мы… надежны.

— Насколько мы независимы, — поправил меня полковник. — А это, брат, сейчас куда опаснее.

В этот момент, будто в подтверждение наших слов, из леска у дороги вышли трое всадников, якобы из дозорных. Один из них, самый молодой, держался слишком прямо. У него был не казачий седельный мундир, а аккуратный, темно-синий, почти гражданский сюртук с едва заметным галуном. Молча поклонился, прищурился, как бы всматриваясь в наш обоз, и сдержанно, вежливо тронул поводья. Повернул, и его двое спутников, такие же молчаливые, последовали за ним, исчезая за поворотом.

— Что, и эти оттуда? — спросил я.

— Да уж не из крестьян, — хмыкнул Дмитрий Петрович. — Знаешь, кто их так учит держаться? Те, кому не положено иметь лицо. Аракчеевцы.

В тот же вечер я записал в свой походный блокнот:

«Слежка системна. Они внутри. Похоже, что из свиты Аракчеева. А может, и самого государя. Повторяется то же, что я видел в Очакове, Измаиле, а потом в Константинополе. Но теперь мы не в чужом дворе. За нами смотрит не враг. За нами смотрит хозяин».