Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 24

Я замечал, как уныние охватило всю столицу. В присутственных местах царили сутолока и неразбериха. Все дела останавливались. В канцеляриях и коридорах стояли настежь раскрытые шкафы, на столах и на полу громоздились горы связок с папками, а по лестницам таскали сундуки, спасая имущество. В моем мире такая суматоха называлась бы эвакуацией. Пахло пылью, мышами и сургучом. Слышался визг пилы и стук молотков. Учреждения спешили отослать куда-нибудь подальше на восток архивы, а кое-кто из начальства отправлял заодно и свои картины, фарфор, бронзу. На Неве, у пристани против здания сената и синода, стояло несколько больших барж: готовились увозить глыбу-камень Петра. Потом вовремя одумались, памятник решили оставить на месте. Как по мне, то дошло до абсурда. Накануне вывоза, когда уже снарядили десятки телег с подводами, к сенатору князю Ростову, которому была поручена отправка памятника, пришел какой-то чиновник и рассказал дивный сон.

— Шел я мимо памятника, ваше превосходительство, и бронзовый конь вдруг сорвался, понес царя на Каменный остров, а Петр крикнул народу: «Не бойтесь за Петербург, потому как я охраняю его. Доколе я здесь, Петербург вне опасности!».

— И что же ты? — скептически хмыкнул Ростов.

— А я бегом к вам с утречка. Негоже, как я полагаю, нам камень сдвигать с места.

Ростов решил не вывозить памятника, отчего я едва не расхохотался. Но о чудесном сне почт-директора тотчас же узнала вся столица. Не проходило дня, чтобы на церковной паперти или на рынке не возникал бы вдруг слух:

— Холера его забери, того Бонапартия. Не вырвет француз этакую глыбу.

— Бабоньки, а памятник-то Петру увезли вчерась!

— Не может быть! Не кричи, аки не знаешь. Сам видел, стоит себе величаво.

— Ей богу! Селедочница Дарья своими глазами видела, как увезли родимого! Один камень оставши!

— Охти мне!

— Спаси, царица небесная!

Из коляски нам с Иваном Ильичем было видно, как к Сенатской площади стекался народ. Подходя к Исаакиевскому собору, люди издалека с тревогой всматривались, вытягивая шею, убеждались, что и конь, и всадник на месте.

— Стоит, целехонек, слава те хосподи! — крестились бабы и, успокоенные, уходили домой.

Для нас всех, разбирающихся в общей военной обстановке, пришла из ставки приятная новость.

— Император оставил армию, господа, — объявил радостно полковник Резвой.

Александр всюду и везде хотел быть первым, насколько мне виделось в те дни. Когда в апреле он отбыл в войска, в Вильне льстецы говорили ему:

— Государь, вы как Петр Великий, становитесь сам во главе русских войск!

А теперь волей-неволей приходилось сознаться, что никакого Петра из него и не вышло.

— Токмо мешает своим присутствием Барклаю, — хмуро делился Прохор со служанкой Маринкой. — Вот ты, девка, ни беса не смыслишь в этакой науке, а наш Ларивонович-батюшка еще мне в Горошках говаривал, что из нашего царя воин аки из тебя королевна.

Маринка за такие слова стегала Прохора тряпкой:

— Ведь при Аустерлице их величество чуть не погиб!

А тут снова на горизонте взошла тусклая звезда Аракчеева. Последнее время он меня оставил в покое, но, как размышлял Иван Ильич, такая передышка могла длиться недолго. Рано или поздно, моя связь с Люцией и ее тайными хозяевами могла обнаружиться. Что тогда?

— А тогда братец мой, придется тебе скрыться у Платова. Тот со своими казаками не даст тебя спеленать.

Между тем нам стало известно, что из ставки у Полоцка Александр написал воззвание не к Петербургу, а к «первопрестольной столице нашей Москве». В Петербурге народ толпами стоял у желтых листков, расклеенных повсюду, слушал, как священники читают воззвание в церквах:

«Неприятель вошел с великими силами в пределы России. Он идет разорять любимое наше отечество. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина».

Потом Александр из Полоцка уехал в Москву.

— Стало быть, государь решил поддержать тамошний дух, — поделился Резвой. — Может, он ждет, что в первопрестольной народ опять попросит его стать во главе всей русской силы?

После ночной тревоги Кутузов вызвал всех в кабинет. Голицын, Резвой, Иван Ильич и я расселись по креслам. Сам хозяин стоял у окна, в халате и тапках на босу ногу. Прохор только что вынес таз с горячей водой для парки суставов. На столе лежала карта, исписанная разноцветными линиями со складами, фортами, участками дорог, где телега с грузом уже становились объектом стратегического значения.

— Господа, — начал он, не поворачиваясь, — мы не знаем, пойдет ли Бонапарт на Петербург, или же сразу уткнется в Москву. Поэтому, с сего часа столица живет по законам осадного положения.

— Приказ уже подписан? — уточнил Голицын, перебирая бумаги.

— Я и есть приказ, — буркнул Михаил Илларионович. — Резвой. Твои люди на верфи, на порту, на дорогах готовы ли, как я велел?

— Готовы.

— Умница, батенька. Особенно проследи за путями на юго-запад, к Новгороду и Пскову. Оттуда могут прийти и товарищ и враг.

— Есть, ваше сиятельство.

— Голицын. Все форты в состоянии ли готовности?

— Милости прошу наблюдать.

— Это лишне. Свяжись с генерал-майором Шведе. Пусть вспоминает артиллерию, а не котлеты.

— Слушаю.

— Иван Ильич, голубчик, на тебе вся переписка с государем и Аракчеевым. Не дай господь еще эту чуму Зубова к нам занесет. Постарайся быть с ним тонким в политесе.

— Учту, Михаил Ларионыч.

— А ты, Григорий Николаевич… — взглянул на меня особым, чуть прищуренным взглядом зрячего глаза, — составь список того, что мы можем произвести сейчас, не через месяц, не через два, а сегодня. Все, что может осветить, укрепить, зажечь или поразить.

Я кивнул, но не ответил сразу. В голове стучала мысль, не дававшая покоя с того дня, как услышал байку о сне чиновника. Наполеон-то пойдет на Москву, а не на Питер, это ведь я знал из истории. Но как показать исторический факт людям девятнадцатого века? Как преподнести столь нелепую мысль, будто мне сорока на хвосте принесла? Прямо вроде нельзя; обиняками, так, гляди, засмеют. Потом все же решился:

— Ваше сиятельство, — сказал я осторожно. — Простите, коль покажусь вам смешным. Но мне минувшей ночью тоже приснился сон, как тому почтмейстеру князя Ростова…

— Сон? — Кутузов приподнял бровь. Голицын хмыкнул, но промолчал.

— Нет, не про камень Петра. Видел я, как француз не в Петербург идет, а обходит. Направляется через Смоленск… на Москву.

— На Москву? — повторил Резвой. — Да кто же так воюет? Через всю Россию, чтобы сесть в лужу в столице? Она же лишена стратегического значения, братец!

— И все же, — стал настаивать я. — Москву он может взять не ради позиции, а ради удара по сердцу. По духу. В саму глубину русских чувств. — Иного бреда я придумать не мог. Наступила тишина. Даже часы в углу кабинета казались неловкими в своем тиканье.

— Иногда, господа, — медленно произнес Кутузов, — именно нелепое становится логичным. История знает капризы великих. Мы не станем игнорировать предупреждение, даже если оно пришло во сне. Довлатов, составь к завтрашнему утру отдельную записку своих мыслей, возможных маршрутов, оценок. Мил душа-человек, молодец, что не стушевался рассказать о сне. Пускай это будет дивно, но мы возьмем твой сон в учтение. Всякое надобно нам предвидеть.

У меня отлегло от сердца. Видать, пронесло. Теперь надо было направить мысли других в нужное русло. Как я помнил со школьной скамьи, все готовили Петербург к обороне, а Наполеон, обведя вокруг пальца и государя и полководцев, двинул сразу же на Москву. Хоть и дальше по маршруту, зато в самое сердце империи.

От этого и буду плясать, сказал я себе.

Пока Кутузов уезжал во дворец, Иван Ильич остался со мной. В руке у него был лист бумаги, уже наполовину исписанный.

— Платову напишу. Он должен знать, что в столице неспокойно, а наши потроха, может быть, уже в чужих руках. Напомню ему, чтобы своих донских молодцов не распускал. Хм… может, они нам в будущем и понадобятся не только на границе.

— А подпись чья будет? — спросил я.

— Моя. Но приложу вкладыш с твоей схемой. Той, что ты вчера чертил про подвижную ось и скоростной разворот казенника.

— Думаете, они разберутся?

— Платов не дурак. А под ним есть такие умельцы, что и вовсе в механике смышлены. Смастерят, куда денутся? Да и ты не первый раз им чертежи по бумаге шлешь.

Я усмехнулся. Разобраться в том, что я предложил — гаубица с нарезной трубой и шарообразным зарядом на унитарной основе — было бы сложно и моим коллегам из двадцатого века. Но суть Платову дойдет: стреляет дальше, точнее, быстрее. А значит, пусть думают сами.

Люция появилась через день. Тихо, как всегда. Воротник был поднят, глаза скромно глядели в пол. Я понял, она собирается в путь.

— Надолго? — спросил я.

— Снова в Вену, там меня ждут.

— С пустыми руками не поедете?

— Конечно, нет, — и она кивнула на футляр под мышкой. — Там от вас то, что я не совсем поняла. Что-то о законах переноса тепла через медные трубки в отражателях…

— Система вентиляции с рециркуляцией. Основа для тепловых двигателей, — пояснил я.

— Для кого?

— Пока для химиков. Позднее, возможно, для машинистов. А если повезет, то и для всех. Постарайтесь не потеряться в слишком широких объятиях ваших друзей.

— Я передам им только то, что не принесет вреда. Вы же верите мне?

— Я верю науке, Люция. А она, как и любовь, опасна в неумелых руках.

На прощание мы не обнялись, так как на улице ее уже ждали. Провожая унылым взглядом экипаж кареты, я тоскливо вздохнул.

Вечером того же дня передо мной лежал чертеж новой пушки, рядом повеление Кутузова, где он требует расширенного плана по обороне Москвы. Люция уже, вероятно, в дороге, а монета с датой «1813» не выходит у меня из головы. Открыл записную книжку, вытащив ее из тайника. Туда я скопировал через кальку обе стороны монеты. Стал разглядывать через лупу, и вдруг…

На обратной стороне герба Наполеона… появилась новая царапина. Как тонкая линия. Как будто кто-то держал монету после меня и провел гвоздем, проверяя, золото или подделка?

Слегка потрясенный, я задумался. Значит, снова кто-то копался в моем тайнике, где лежали пароли, формулы, коды и медная трубка в качестве установления связи. Черт возьми, но кто? Может, все же Нечипор, так любивший подслушивать? В этот миг он напомнил мне секунд-майора Говорухина под Очаковым, когда мы с Кутузовым были еще молодыми. Тот тоже не гнушался подслушивать у палаток, как и его сослуживец Дубинин. Господи, сколько времени-то улетело! Оба уже канули в вечность, а я все еще нахожусь не в своем измерении, здесь, в девятнадцатом веке…

Ностальгия по жене и дочурке окончательно сморила мое уставшее тело, и когда тихий ангел, наконец, пролетел, я уснул.

А наутро хозяин уже интересовался запиской моих вычислений и выводов.

— Сделано, Михаил Илларионович, — ответил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри все кипело. Записка… да я целую диссертацию мог бы накатать, если б позволили! Но тут ведь каждая строчка, как пороховая дорожка: шаг влево, шаг вправо, и взлетишь на воздух, а может, и без всякого фейерверка просто попадешь в темный карцер Аракчеева.

Все собрались после завтрака в библиотеке. Михаил Илларионович, хмурясь, повернулся к карте, давая понять, чтобы каждый приступал к своим обязанностям. Голицын поднялся, с легким поклоном отступая к двери, а Резвой, прикрывая усмешку усами, кинул мне через плечо:

— Сны твои, братец, я бы записывал для истории. Глядишь, выйдет «Толкование Довлатова» на манер святого отца Кирилла.

Я отмахнулся шутя, не найдя слов, и вслед за Иваном Ильичом вышел в приемную.

— Ну что, — спросил он, подбирая полы сюртука, — возьмешься нынче за свою бумагу?

— Возьмусь. Только не знаете ли вы, как объяснить начальству, что нам нужны еще десять медников, пуд селитры и всякий прочий дьявольский набор?

— А это уж твоя голова, — усмехнулся он. — Ты у нас человек ученый, придумай.

Хм… Придумаю, куда ж теперь деться. Если не придумаю, тогда конец всем нашим хитростям.

Вечером, запершись у себя, я разложил на столе бумаги, достал чертежные инструменты, свечи придвинул поближе. Нельзя было терять ни часа. С одной стороны от меня полагалась записка для Кутузова, с другой полагался список вещей, что нам нужны для опытов. Электричество… эх, если бы можно было сразу поставить батарею Вольта, а там и фонари на всю линию укреплений! Но это мечты. Придется исходить из того, что есть: цинк, медь, кислота — вот тебе и первое звено.

Макая перо, писал быстро, на отдельной странице набрасывал расчеты. Вот свеча да огниво, к примеру, привычная всем вещь. Но если собрать несколько банок, залить селитровой смесью, вставить медные и цинковые пластины… Теоретически можно получить ток. Пусть слабый, но для искры хватит. И если снабдить пушку таким «огненным замком»… Не надо будет фитиля! Зажгли один раз — БАЦ — и все. Выстрел мгновенный, без дыма запалов!

Эврика! — как вскричал бы Архимед, погружаясь в ванну с водой.

Я даже набросал схему «электрического ключа», как обозвал его про себя. Теперь к списку: проволока, смола, куски лака. Надо будет через Голицына выбить материалы, он ведь ближе к казенным складам…

Послышались шаги. Я мгновенно перевернул листы чистой стороной вверх. Хитрый Нечипор просунул голову:

— Барин, к вам графиня Люция пожаловали. Велите просить?

Сердце ухнуло вниз.

— В этот час? — выдохнул я.

— В этот, — ухмыльнулся он. — Гляди-ка, барин, как к вам изволят…

— Проводи, — перебил я денщика.

Поднялся, собрав все листы в кожаную папку. Люция… значит, новости из Вены. Или… проверка?

Она вошла легко как ангел, словно в собственный салон, в темном дорожном плаще, из-под которого виднелась белая перчатка. Лицо светилось улыбкой.

— Bonsoir, monsieur Dovlatov, — приветствовала по-французски. — Надеюсь, не помешала?

— Вовсе нет, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Какая встреча без пользы?

Сняв перчатки, положила на стол маленький конверт, перевязанный голубой лентой.

— Это из Вены. Там ждут ваших новых разработок. Но, прошу вас, будьте осмотрительны, в Петербурге слишком много глаз. За мной снова следили.

Я взял конверт, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Если следили, значит, этот конверт не от ученых, а от военных. Ждут разработок… Да будут они ждать хоть до второго пришествия, если получат то, что я для них приготовил. Ложь, завуалированную в схемах.

— А еще, — она подняла на меня взгляд, в котором играли огоньки, — вы не забыли о нашем условном знаке?

Я улыбнулся, вспоминая слова: «Ветер всегда дует с запада». Потом же, у меня была их медная трубка в качестве ответного пароля.

— Как можно забыть? — сказал я негромко.

Она подошла ближе, и я уловил в ее голосе оттенок тревоги, тщетно скрытой:

— На балу завтра у графини Потоцкой будет кое-кто, кого вы должны знать. Если ошибетесь хоть в одном слове, тогда все будет кончено.

Я хотел ответить, но не успел. С улицы донесся топот копыт, затем резкий окрик часового и шум у ворот. Люция быстро метнула взгляд к окну, затем ко мне:

— Это за мной. Продолжим позже, месье.

И, не дожидаясь ответа, скользнула к двери.

Я остался с конвертом в руке, едва не поверив, что всегда, когда в политике дама, дело ведет к войне. Взять хотя бы Елену Троянскую…

Что там у ворот?

Ринувшись к окну, застыл: по двору шли солдаты с факелами, а посреди их двое офицеров с черной повязкой на рукаве.

Аракчеевские люди? Или… кто-то похуже?

В дверь ударили кулаком.

— Григорий Николаевич! По распоряжению! Откройте немедленно!

Дослушав последний удар в дверь, я глубоко вдохнул и посмотрел на конверт, лежащий на столе, словно на кусок раскаленного железа. Медную трубку, схемы, записку для Кутузова молниеносно сунул в тайник за панелью шкафа. Встав на колени, как мальчишка, торопливо задвинул створку.

— Сейчас! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

На пороге стояли двое офицеров, лица их освещались дрожащим светом факелов. Черные повязки на рукаве означали знак комитета военной полиции. Один шагнул вперед:

— Прошу прощения, господин Довлатов, но приказ строгий. Вы должны немедленно следовать с нами.

— В чем дело?

— Вопросы решите на месте.

В голосе не было грубости, но и тени объяснений тоже не было. Так говорят, когда приказ не предполагал споров. Я накинул шинель, сунул за пояс маленький пистолет. Без него выходить из комнаты в такой час было бы глупо. А что толку? Если это опять затея Аракчеева, то пистолет здесь был таким же абсурдным, как новогодняя елка в амбразуре пулемета моего двадцатого века. Смех, да и только.

Вывели во двор. В лунном свете виднелась коляска. Ни одной лишней фигуры вокруг, все сделано тихо, без толпы и криков.

Тронулись.

Куда везут, я понял спустя полчаса. Темные громады домов отступили, впереди замаячил силуэт казарменных корпусов на Петроградской стороне. Все дома, казалось, впитали в себя ледяное молчание этих людей. Сидел молча, слушая, как мерно стучат копыта, и прокручивал в голове все варианты: монета, царапина, Люция, чертежи, слова на балу… Господи, неужели кто-то все-таки нашел путь к моему тайнику? А ведь нашел, черт побери, я же сам видел не тот порядок, в котором его оставлял. Плюс царапина на монете. В мыслях снова возник Нечипор, приложившийся ухом к двери. Или дело не в нем?

Остановились у низкого здания с решетчатыми окнами. Внутри горел свет. Провели в просторный кабинет, заставленный шкафами с делами. У письменного стола сидел тот самый сухощавый человек с орлиным профилем и холодными глазами, лицо которого я знал по портретам и помнил с нашей последней встречи. Опять он, этот злой гений, преследующий меня с момента первых моих разработок. Генерал и граф Алексей Андреевич Аракчеев собственной персоной.

Поднял на меня взгляд, от которого даже стены, казалось, делались прямее.

— Господин Довлатов, — произнес он негромко. — Вот мы снова и встретились. Ночь не самое удобное время для встреч, но государственные дела не знают сна. Садитесь.

Я сел, чувствуя, как под кожей ходят мурашки.

— Вы ведете переписку с казачьими атаманами, — сказал он так же спокойно, как будто читал прогноз погоды. — Передаете им чертежи. Почему?

— По поручению Михаила Илларионовича, — ответил я, стараясь говорить твердо. — Все действия согласованы.

— Возможно, — кивнул он. — Но зачем в этих чертежах указаны детали, которых даже наши заводы пока не производят?

— Это… опережающее решение. Мы должны думать на месяц вперед, если хотим выстоять против Наполеона.

— Да. Но вы еще передаете свои чертежи в Вену, мы следим и знаем об этом.

— Тут как раз все просто, ваше сиятельство. Я передаю два вида схем. Одни идут французским военным как ложные подмены, из которых ни одна пушка не выстрелит точно, а вторые уходят ученым, и они никак не имеют отношение к оружию. Скорее, они безобидны, а представляют интерес лишь для науки.

Он смотрел на меня так долго, что казалось, время застыло. Потом вдруг спросил:

— Вы любите Отечество, Довлатов?

— Больше жизни, — ответил я, и это было правдой.

— Тогда помните: у нас нет права на ошибку. Кто играет в свою игру в такое время, тот предатель, даже если сам об этом не догадывается. Я вам уже предлагал однажды, присоединиться ко мне, но вы отказали.

— Я остался со своим хозяином, ваше сиятельство.

— Гм… разумно, похвально. Но при мне вы были бы в большей безопасности и вас не допекали бы европейские лазутчики, нежели при Кутузове. Он уже стар, господин прапорщик, а я еще молод.

Эти слова он сказал тихо, почти шепотом, но от них холод прошел по костям. Потом, к моему изумлению, он поднялся и протянул мне бумагу:

— Передадите Кутузову. Лично. Вскроет только он.

Я принял конверт. На сургуче чернел герб военного ведомства.

— Можете идти, — добавил Аракчеев. — Но помните то, что я сказал.

К рассвету я вернулся домой. На столе все лежало как прежде: чертежи, записи, та самая медная трубка. Монета, черт бы ее побрал, лежала в кармане жилета. Я вытащил ее, посмотрел. Царапина никуда не исчезла. Сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

Потом был прием у графини Потоцкой. Сам бал я помнил смутно. Опять возник провал в памяти, как в прошлые два раза. Перезагрузка сознания, сбой программы в теле Довлатова, как сказали бы операторы в моем двадцатом столетии, если бы знали мое перемещение в девятнадцатый век. В памяти всплывало что-то вроде огней, хрусталя, запаха духов, смеха. Музыка лилась рекой, а у меня в голове стучали слова Аракчеева: «Кутузов уже стар, а я еще молод…»

Люция мелькнула среди танцующих, как лебедь на темной воде. Когда она приблизилась, я склонился в галантном приветствии:

— Ветер всегда дует с запада.

Она улыбнулась.

— Сегодня никаких паролей и тайн. Просто танцуем, господин кавалер. Простите, что так внезапно покинула вас. Со мной уже беседовали люди Аракчеева.

— И что вы ответили?

— Что не имею никакого отношения к французским военным. Я предлагала вам сотрудничество от имени австрийских ученых, не более.

— А они?

— Оставили в покое. Но это… пока.

С души слетел груз. Хоть Люция теперь была в безопасности, и то хорошо. Правда, временной, но война и вторжение Наполеона могли все изменить, так что буду надеяться.

В конце бала с пышным приемом и восхитительным ужином, после разъезда карет, я, наконец, проводил ее домой. В особняк заходить не стал, однако удалось на прощанье слиться с ней долгим поцелуем. На том и расстались, как мне показалось, уже не просто друзьями, а нечто большим для нас обоих. И что удивительно, вины перед своей супругой, оставшейся там, в моем времени, я не почувствовал. Все оставалось как прежде: разумом и любовью я был с ней, а телом Довлатова отныне стал верен Люции.

Такие дела…

Наутро пришло с почтой письмо от Платова. Сухие строчки были адресованы Кутузову, но в них было то, что заставило меня сжать губы до боли:

«Ваше высокопревосходительство, скоро ждите известий с границы. Ветер переменит направление. С дружбой и почтением, Платов».

Значит, колесо истории все же меняет свой ход, благодаря «эффекту бабочки»? Значит, мои разработки ломают ход привычной мне эволюции? Выходит, Наполеон пойдет на Москву, но другим, измененным маршрутом?

В тот день я вышел на Сенатскую площадь. Памятник Петру стоял, как и прежде, величавый и холодный. Люди крестились, глядя на него, и шептали:

— Доколе он здесь, Петербург вне опасности.

— Смастерить бы Бонапартия с дерева, да поджечь бы…

— Не дойдет он сюды, холера его забери…

А я смотрел и думал: Петербург-то устоит, это доказано ходом истории. Но что будет с Москвой в этом альтернативном витке эволюции? И что будет со мной, если изменения уже наступают?

Монета лежала в кармане. Ветер поднимал пыль, и казалось, что он действительно дует с запада.

А следующим вечером я увидел случайно Нечипора и, пожалуй, что вовремя. Он выходил из моей комнаты тихо, словно кот, только коты, насколько я знал, не прячут за пазухой медную трубку. Значит, все-таки Нечипор. Хитрый денщик, продавшийся аракчеевским сыщикам. Вот, значит, откуда всесильный фаворит так подробно знал о моих чертежах. Не Люция вела двойную игру, а один из самых близких лакеев Кутузова. Недаром Прохор имел на него больной зуб, часто бурча под нос: «И чего подслушивает, харя соленая, чума ему в глотку?»

Увидев меня на ступеньках, Нечипор застыл.

— Ты куда это, голубчик? — спросил я холодно, преграждая дорогу.

Он вздрогнул, побледнел, но попытался усмехнуться:

— Да я… это… свечку поправлял в вашей лампаде, барин.

— Свечку? — я шагнул ближе. — В кармане что прячешь? Царапину ты гвоздем прочертил на монете?

Трубка скользнула на пол. Металл звякнул.

— Я эт-то… позвольте, барин…

Минутой позже в комнате уже был Иван Ильич. Выслушал мои слова, а затем, не дав Нечипору и рта раскрыть, вызвал конвой.

— С дозволения Михаила Илларионовича, — произнес он сухо, — отправим его к Платову. Пусть там посидит под замком. Если он связан с кем-то, сразу узнаем.

Нечипор побледнел так, что казалось, кровь ушла в пятки.

Когда его выводили, он вдруг бросил на меня взгляд, вроде не злобный, но какой-то жалобный, что ли. Будто хотел сказать что-то важное… но промолчал.

Когда увезли, Иван Ильич спросил у Резвого:

— Как думаешь, чертежи Григория этот сукин сын передавал лакеям Аракчеева?

— Этот. А кому еще? Не Маринка же с Прохором и не Голицын. Пускай Матвей Иванович там по-своему развяжет ему язык. Хлыщи аракчеевские туда к казакам ни в зуб ногой не сунутся.

— А Михаилу Ларионычу что скажем?

— А чего говорить? Он сам мне давеча поведал, как видел Нечипора у дверей с приставленным ухом. Стало быть, тоже догадывался. Теперь знаем все.

Вечером, оставшись один, я стал перебирать на столе чертежи, конверт Люции, список материалов, что завтра потребуются для опытов. А в голове все время крутилась мысль: успею ли я?

Потому что уже шли известия с границы. Наполеон продвигался между двумя армиями Багратиона и Барклая как лавина. Вбивал клинья полков в наши редуты, крошил мелкие казачьи сотни и шел, шел, шел. Но не тем путем, что хранился в моей памяти. Не Смоленск, не Вязьма… И даты рушились, ломались, как стрелки на поломанном хронометре. Скакали вперед, как безумные жеребцы. События рвались, ломая все рубежи. Календарь дрожал в руках, будто боялся собственного бессилия. История, которую я знал, кончилась. Началась другая.

Я был единственным, кто понимал, что мир уже сходит с тех рельсов, по которым шел два века назад.

И если я не успею…

Тогда не будет ни Москвы, ни России. А, возможно, и меня самого…

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА.