Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 4

По всей видимости, где-то произошла утечка информации. В кругах офицеров просочился слух, что я обладаю какими-то неведомыми знаниями и склонностью к чертежам. По своей значимости должность адъютанта Кутузова — фигура достаточно заметная, и я уже начал подозревать, что скоро стану объектом охоты не только для людей Аракчеева, а может, и французских шпионов. На данный момент у Михаила Илларионовича появился уже третий адъютант из штабных офицеров, положенный ему по штату командующего. А я вдруг вспомнил свой «сбой программы» во время перезагрузки мозга, когда после провала памяти вдруг обнаружил новых помощников. Видимо их прикрепили к хозяину в тот промежуток, когда моя память дала сбой, и тело Довлатова продолжало жить своей жизнью, пока сознание попаданца грядущих веков «перезагружалось» на новый виток истории. Так или иначе, я стал более внимательно следить за окружающим персоналом. Кто из них тайный шпион? Кто-то из свиты Аракчеева? Кто уже подозревает, что адъютант Довлатов не из мира сего?

— Помни, Гриша, — наставлял меня Иван Ильич, не предполагая, разумеется, что имеет дело с разумом двадцатого века, — отныне кто-то уже знает о твоих способностях. Слухи, они, братец, такие — стоит одному капитану артиллерии похвастаться, что адъютант Кутузова предложил его батарее какую-то новую систему огня, как другие командиры захотят тоже иметь твои чертежи. А там по цепочке все дойдет до солдат. От них дальше и дальше. Пока слухи не достигнут ушей соглядатаев. Тех, кого мы видели.

Эти наставления я тоже учел.

Между тем назревали и другие события. После того, как австрийская армия Мака сдалась Наполеону, положение Кутузова стало тяжелым: у Наполеона было двести тысяч человек, а у нас лишь пятьдесят. Волынская армия Буксгевдена находилась в двадцати переходах, а австрийские войска стояли в Северной Италии, и у Вены оставались лишь мелкие отряды союзников. Несоответствие сил было налицо.

Мой хозяин решил продолжать отступление, уничтожив мосты на реке Инн. Он чувствовал, что австрийцы воюют нехотя. Кутузов переправился через Дунай раньше французов, разбив их у Кремса. Но после того как австрийцы сдали без боя мост у Вены, а с ним и самую столицу, Мюрат настиг нас. Захватив обманным путем венский мост, Мюрат наивно думал, что обманет и Кутузова, но попался в ловушку сам — предложил русским заключить перемирие. Мюрат хотел дождаться подхода своих главных сил, чтобы обрушиться на Кутузова.

Михаил Илларионович, как опытный стратег, охотно согласился на перемирие: это давало ему возможность оторваться от французов. Он оставил заслон в шесть тысяч человек под командой Багратиона, а сам скорыми маршами пошел к Ольмюцу. Я впервые мельком увидел в бою легендарного героя будущей Бородинской битвы, и сразу проникся к нему отличным расположением духа. Мы с отрядом рубились в штыковую на правом фланге, а сам Багратион со своей конницей налетал на французов с разных сторон. Битва была короткой, но мощной. Французы на время отступили от своего первоначального плана.

— Ты и есть тот самый Довлатов, что водрузил флаг над Очаковым? — после баталии подскакал ко мне Багратион. — Наслышан, братец, наслышан. И Платов рассказывал о тебе и Иван Ильич, и даже Ростопчин в столице. Будем знакомы? — протянул мускулистую руку.

Так в пылу схватки состоялось знакомство, которое потом перерастет в настоящую дружбу. Если быть кратким, то теперь у меня был новый защитник, приятель, сослуживец и друг. После Платова и Ивана Ильича, он стал третьим, самым близким мне человеком в этом чужом для меня времени, не считая Кутузова.

А Наполеон, узнав о перемирии Мюрата, обозлился до крайности: его шурин попался в свои собственные сети. Бонапарт велел немедленно начать военные действия. Французы погнались за нашей армией. Багратион и тут с честью выдержал неравный бой против тридцати тысяч французов, не дав окончательно уничтожить свой корпус, чего боялся Кутузов.

У Ольмюца сошлись обе русские армии — Подольская Кутузова и Волынская Буксгевдена. У союзников оказалось всего восемьдесят шесть тысяч человек, из них пятнадцать тысяч австрийцев. Теперь соотношение сил воюющих резко изменилось. Кроме того, в Северной Италии стояли две армии под командой австрийских эрцгерцогов.

План Кутузова был естествен и несложен: оттянуть Наполеона за Карпаты — там и разбить.

В Ольмюце стояли уже холодные, хрусткие утра. Штаб, расположенный в каменном доме у самой площади, работал без отдыха: курьеры, писари, поручения. Кутузов не сидел, а ходил, смотрел, говорил резко, все чаще вполголоса. Австрийцы испарились: вместо них остались лишь обещания. Мы были одни. Передовые донесения говорили о французской активности между Вишау и Шенграбеном. Надо было разведывать дороги — и делать это быстро.

В один из таких дней мы с Резвым вызвались сопровождать отряд гусар, идущий к небольшому селу на юго-западе. Мне хотелось проверить одну вещь: еще в дороге из Браунау я изготовил чертежи нескольких «сигнальных скворечников» — маленьких деревянных трубок с закрепленным внутри чернильным мешком, вставляющихся в двери или за ставни. Если кто-либо проходил или открывал створку — мешочек лопался и окрашивал доски густо-синей жидкостью, видимой при свете лампы. Эту нехитрую разработку, неизвестную еще в девятнадцатом веке, одобрил Иван Ильич. Поручил изготовить прототипы в походных мастерских. Нам нужно было знать: стоит ли село пустым или в нем уже кто-то есть .

— Если не вспыхнет — идем дальше. Если будет пятно — назад. Все просто, — сказал я Резвому, когда мы тихо пробрались к первой избе и вставили ловушку под скобу.

Отошли, затаились. Стали ждать. Минут через двадцать откуда-то сбоку донесся свист. Кто-то открывал заднюю калитку дома.

Скрип. Треск. А потом — пятно. Я успел разглядеть его на серой доске: неровный круг, как синяя слеза.

— Там уже гости, Дмитрий Петрович, — сказал я спокойно. — А раз открывают изнутри — значит, прячутся. Не местные.

Резвой кивнул. Мы вернулись к отряду. Когда через два часа вошли уже с артиллерией и подкреплением — село оказалось занято французской легкой пехотой. Это было засадой. Причем не случайной. Западня была устроена точно под нашу манеру захода.

— Нас ждали, — мрачно сказал Резвой. — Ждали именно нас. Кто-то передал им маршрут.

А вечером, вернувшись в Ольмюц, я поймал на себе взгляд одного из новых писарей штаба. Он не смотрел на меня как на офицера. Казалось, он изучал. Ловил движения, жесты, слова. Вел наблюдение.

Я прошептал Резвому:

— Их не трое. Их больше. И все — от него.

— От Аракчеева?

— Или от самого императора. А может, и то, и другое.

Я мог бы рассказать ему, рассказать Ивану Ильичу, Платову, Багратиону и самому Кутузову, скажем, о Гитлере. Мог бы рассказать о ракетах, о полетах в космос. О Сталине, Черчилле, Муссолини. О своем времени и новейшем оружии. Но как передать им, что в теле адъютанта Довлатова обитает попаданец грядущих веков? Как передать им, не боясь угодить в психбольницу, если таковые уже имелись в их девятнадцатом веке? По сути, образование, данное любому из них, возможно, и позволило бы понять все хитросплетения перемещений во времени. Но как объяснить все это доступным языком людям прошедшей эпохи, если я и сам не понимал, каким бесом, к чертям собачьим, меня сюда занесло?

В связи с этим приходилось молчать. Возможно, позднее мне выпадет момент, и я во всем признаюсь Кутузову. Потом. После Аустерлица. Где-то ближе к Бородину.

А пока…

А пока в комнате штаба потрескивали дрова, чадил подсвечник. Кутузов стоял у камина, сцепив руки за спиной. Он не любил длинных вступлений и не терпел самодовольства на лицах штабистов. Сегодня таких лиц не было. Австрийцы почти не присутствовали, оставив трех или четырех офицеров невысокого ранга.

— От Ульма до Шенграбена вы дошли быстро, милый мой Петр Иванович, — сказал он, глядя на Багратиона. — Войска устали, голубчик?

— Нет, ваше сиятельство. Мы готовы стоять.

— Вы будете отходить , князь. Мы пока не деремся. Мы уходим.

— Уходим? — переспросил один из штабных австрийцев, бледный, как тень. — Но ведь…

— Молчать! — впервые резко оборвал Кутузов. — Вейротер, где план, который вы мне прислали?

Австриец поднял глаза.

— Вы его читали, генерал?

— Я его сжег. Нет, не так. Не я сжег, а мой адъютант, — кивнул в мою сторону.

Вейротер вспыхнул:

— Это нарушение протокола!

— А вы нарушили рассудок, — отрезал Кутузов. — Двадцать колонн, разбросанных по деревням, с идеей «охвата» французов, которые нас уже охватили! Право слово, вы, может, и с Богом — но точно без ума.

Тишина. Хруст веток в камине.

— Будем отступать, — повторил Михаил Илларионович, — так, чтобы сохранить армию. А когда наступит время — мы ударим. Но по-своему. А не по вашему расписанию.

Багратион кивнул. Иван Ильич что-то пометил пером на бумаге. Я смотрел на Вейротера: в его глазах не было гнева Напротив, читался только страх.

После совещания Кутузов подозвал меня жестом и, не говоря ни слова, вышел на улицу. Накинув шинель, я вышел за ним. Прошли по скрипучим доскам двора, обогнули флигель, остановились у низкой изгороди. Снег уже начал падать, стелясь под ногами.

— Гриша, как ты думаешь, зачем они нас сюда тащат?

— Союзники хотят показать силу, — начал я, но он перебил:

— Сила не в маршах. Сила в уме. А ума у них нет. Только страх перед Бонапартом.

Я молчал. Он продолжил:

— Помни: мы здесь одни. Союзники продадут нас при первом удобном случае.

Повернулся, прищурился.

— Этот твой… механизм, что ты установил на батареях. Он спас жизни многих солдат. Но не спасет от дурости этих людей.

— Мы успеем отступить? — спросил я.

— Мы да. Если нас не предадут раньше.

Сделал шаг, потом остановился.

— За нами следят, Довлатов. Я вижу это. Ты чувствуешь?

— Чувствую. И не одного.

— Это Аракчеев. Или Александр. Или оба. Я не знаю. Теперь ты со мной не как адъютант. А как человек, которому я могу доверить будущее .

Он ушел, пожав руку. А я остался стоять под падающим снегом. Выходило, что теперь и он чувствовал слежку. Но кто мог за нами следить? Из чьего лагеря?

Этого ни он, ни я, ни наши близкие друзья пока не знали.

Государь прибыл на темно-гнедом жеребце, в синем мундире, покрытом дорожной пылью, с глазами, полными благородного пыла и неумелого страха. Александр Павлович. Император. Мальчик с царским венцом. Михаил Илларионович не вышел встречать. Велел Багратиону и мне «сделать вид, что это обычный смотр». На самом деле, каждый в лагере понимал: теперь судьба армии зависела от настроения двадцатичетырехлетнего монарха с его пестрым штабом, в котором блистали только эполетами, а не умом.

Александр соскочил с седла, осмотрелся, пошел прямо к нам. Лицо было бледным. Мы склонились в почтенном поклоне.

— Где французы? — спросил он.

— В шести верстах отсюда, ваше величество, — сказал Кутузов, появившись, как из тумана. — Но они уже ближе, чем мы думаем.

Александр смутился.

— Я хочу видеть бой.

— Вы его увидите, — коротко ответил Кутузов.

Свита императора пожаловала в селение, расположившись в самых богатых домах. Следующим утром бы туман, сырость, осеннее марево. Французы рвутся с двух флангов. Слева лес, справа болото. Мы с Иваном Ильичем стоим у батареи, слушаем, как поднимается грохот. Уже гул первых залпов.

— Багратионовские полки вступили в бой, — замечает Иван Ильич. Откуда-то сзади появляется штабной адъютант Коновницын, мой сослуживец, рангом повыше.

— Его светлость велел передать, что Багратион будет атаковать. Вам, Иван Ильич, надобно собрать резерв.

— Будет сделано, — коротко ответил друг командующего.

— Противник начинает обход, — сказал я, поднимая подзорную трубу. — Но слишком резко. Они торопятся.

— Тем лучше, — отозвался Иван Ильич, махнув рукой офицеру. — Пусть идут. Мы их встретим.

Моя установка — нечто между тележной платформой и системой рычагов — позволила нам буквально за три минуты изменить направление огня сразу всех пушек. Позиция, которую французы считали глухой, ожила свинцовым громом. В сторону неприятеля взмыли десятки огненных вихрей. Их военные расположения вздрогнули. В авангарде началась сумятица. Один из эскадронов повернул, другой встал под огнем.

— Сработало! — выкрикнул полковник Резвой, перепрыгивая через бруствер. — Господин поручик, они не ожидали!

Теперь я чувствовал: это был первый бой, в котором я не просто выжил — я вмешался . Мои нововведения действительно начали приносить пользу, спасая от смерти наших солдат.

Тем временем, пока мы с Иваном Ильичем собирали резерв, а Кутузов производил рекогносцировку, Александр стоял на пригорке, окруженный свитой. Глаза его метались от полка к полку. Он дрожал. Это была не слава, не триумф — это был ад для него.

— Император не выдержит, — пробормотал Иван Ильич, бросая взгляд на пригорок, где толпилась разношерстная свита. — Он хочет быть Цезарем, но боится крови. Глупо.

— Ваше сиятельство, фланг отходит, — сказал я. — Разрешите перебросить огонь?

— Разрешаю. И поставь человека, чтобы наблюдать за ним. За императором. Никто пока в государстве не хочет, чтобы он погиб по своей глупости.

В тот день мы продержались. Французы отошли, потеряв темп. А вечером, в сумерках, когда я уже сидел у батареи, проверяя систему рычагов, ко мне подошел хозяин. Присел рядом. Спустя минуту сказал, потрепав по плечу:

— Ты спас не только батарею. Ты спас нас. Молодец, Григорий Николаевич, гвардии поручик!

Я кивнул. Слова застряли в горле. Помолчали немного. И вдруг я заметил тень человека. Вдали, за кустами. Он стоял неподвижно, устремив взгляд в нашу сторону.

— Это он? — перехватил мой взгляд Кутузов. — Кто-то из тех, кто за нами наблюдают?

Сидящий рядом полковник Резвой, кивнул. Его лицо стало жестким:

— Он не один. Я видел их троих. По лагерю ходят, молчат, слушают. Офицеры с чужими глазами. Все — из штаба Аракчеева. Или еще хуже.

Кутузов не повернул головы.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Пусть слушают. А мы не будем показывать вида. Когда уедет император, я попрошу Багратиона. Пусть возьмет их на заметку. Уж Петр Иванович сможет усмирить таких лазутчиков. По нашему, по-христиански. Вскорости нам предстоят другие заботы. А тебе, Гриша, как я уже говорил, надобно, голубчик, по мере срывать свои таланты. Враг прознает о твоих склонностях к чертежам, так, помилуй бог, и лишусь я такого помощника! А не враг, так Аракчеев тебя от меня заберет. Вот тогда и будешь чертить механизмы в его тайной канцелярии. Понятно, голубчик?

Поднялся. Одарил меня добрым взглядом единственно здорового глаза.

— А сейчас всем спать. Завтра предстоит такой же трудный день.

Силуэта в деревьях этим вечером я больше не видел.

Надолго ли?

Наполеон предугадывал замыслы врагов. Пленные в один голос говорили о том, что союзники собираются наступать. Он приказал Даву и Бернадоту отходить, притворяясь слабыми и нерешительными, а арьергарду не вступать в бой с русским авангардом. Послал генерала Савари с письмом к Александру: поздравлял императора с благополучным прибытием к армии. Савари должен был высмотреть положение союзных войск и познакомиться с настроением в русской главной квартире.

Из разговоров с Александром французский генерал убедился в слепой самоуверенности русского императора и его окружения. С другой стороны, Савари удалось вселить в Александра убеждение в том, что Наполеон не готов к сражению. Как я узнал позднее, наш император ликовал. Он уже видел лавры победы и себя в качестве Александра Македонского.

15 ноября союзники начали наступать. Они шли как на парад. Несмотря на грязь, на изорванную обувь, Александр приказал полкам идти в ногу. Колонны ступали шаг в шаг, месили сапогами и лаптями грязь, перемалывая снег в жидкую кашу. На следующий день у Вишау произошло небольшое сражение: пятьдесят шесть эскадронов союзников прогнали восемь французских полков. Александр I впервые участвовал в деле. Правда, он ни в кого не стрелял и никого не колол, а только ехал за наступавшими колоннами, но все-таки услыхал свист пуль. Командовал:

— Правый фланг в наступление! Догонять!

Когда стычка окончилась, он шагом объехал поле сражения, рассматривая в лорнет трупы убитых, словно был в театральной ложе дворца. Самоуверенные военные глупцы из императорской свиты возомнили о себе еще больше, непомерно раздув незначительный успех у Вишау.Нам в штабе стало известно, что Наполеон еще раз послал Савари к Александру. Он предлагал перемирие и просил свидания с императором. Хитрый расчет Наполеона оказался верным: Александр с каждым днем все больше заносился — он не пожелал видеться с Наполеоном, а послал вместо себя князя Долгорукова. Как мне стало известно, князя во французскую главную квартиру не пустили — Наполеон был не так прост, как Александр. Посланца русского императора продержали на линии передовых постов, куда, любопытства ради, приехал сам Наполеон. Он говорил с Долгоруковым на большой дороге. Спросил:

— Чего хочет ваш государь? За что воюет? России надо следовать иной политике и думать о собственных интересах!

Самонадеянный Долгоруков держал себя с Наполеоном напыщенно, вызывающе и ни разу не назвал его «ваше величество». Наполеон с презрением смотрел на этого чванливого фанфарона. Когда Долгоруков уехал, французский император с возмущением рассказывал своим маршалам, что посланник русского императора держал себя с ним так, словно он был «боярином, которого собираются сослать в Сибирь». Все это нам потом рассказал один из перебежчиков. От него Кутузов, а следом и я, узнали о встрече двух сторон. Из-за желания показать свое пренебрежение «корсиканцу» Долгоруков не увидал во французском лагере ничего, кроме «робости и уныния» — так он доложил государю.

— Наш успех несомненен. Стоит только идти вперед, и Бонапартий отступит, так же как от Вишау, — захлебываясь от удовольствия, рассказывал Долгоруков улыбающемуся Александру.

Штаб офицеров, наоборот, уговаривали Александра не давать боя.

— Если мы отступим, Бонапарт примет нас за трусов! — горячо возражал Долгоруков.

— Лучше умереть, чем прослыть трусом, — согласился с ним император. И на все доводы отвечал: — Это дело генералов, а не гражданских сановников!

Предусмотрительный, опытный и осторожный Михаил Илларионович просил отделить австрийские войска от русских. Заявлял:

— Австрийцы подавлены неудачным началом действий, ваше величество. Помилуй бог, их войска только внесут неуверенность в русские ряды. Не угодно ли отходить к Карпатам?

— Вы говорите вздор! — нагло бросил в лицо вспыльчивый и глупый князь Константин Павлович.

Сам Александр не пожелал даже ответить Кутузову. Он твердо решил наступать, поручив австрийскому полковнику Вейротеру составить диспозицию к бою.

Оба императора — Александр и Франц, еще менее понимавший в военном деле, чем Александр, — утвердили диспозицию, которая массой названий селений, озер и рек больше напоминала перечень, чем план будущего сражения. Молодые советники императора Александра ликовали — их мнение восторжествовало.

Судьба Наполеона, казалось, была предрешена.