Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 22

…Между тем благодаря моим разработкам, внедренным в войска, хронология исторических событий продолжала ломать свой ход, который мне был известен из учебников. Виток за витком, шаг за шагом, дата за датой, эти события уже текли в другом русле эволюции планеты. Для обитателей девятнадцатого века это происходило незаметно, как бы само собой, а для меня в теле Довлатова все выглядело иначе, чем я учил на школьной скамье. Я по-прежнему не мог произвести в мастерской, к примеру, автомат Калашникова или какой-то простой миномет, так как не знал их конструкций. Но из своих навыков мастера-станочника мне были доступны всякие артиллерийские тонкости в виде баллистики, калибров, схем лафетов и прочих деталей, которые и меняли ход эволюции. Даты событий смещались на календаре вперед, обгоняя сами себя. Перо всегда было у меня под рукой, и я записывал в свой тайный дневник все, что ломало ход истории.

Например, предвидя неизбежную войну с Наполеоном, многие русские генералы представили государю планы ведения будущей войны. Одни были оборонительные, другие наступательные. Болезненно недоверчивый Александр остался верен себе: не принял целиком ни одного плана, но в то же время продолжал пополнять продовольственные магазины западнее Двины и Днепра, приказав строить лагеря для пополнения солдат. На что он надеялся, не знал никто. Но Михаила Илларионовича, как всякого русского военного, отсутствие плана беспокоило. Зная упрямство императора и его полную бездарность в полководческом деле, мой хозяин боялся, как бы Александр в последний момент не сделал такого же губительного приказа, как при Аустерлице.

Так, в ожидании событий, прошло несколько недель после приезда нас с Кутузовым домой. Уже сошел давно снег, уже отцвела весна, и наступил июнь 1812 года. В понедельник Михаил Илларионович сидел у камина в своем домашнем халате. После обеда клонило ко сну, но он крепился, вспоминая слова супруги Екатерины Ильиничны: «будешь полнеть, а и так уж не худенький!». Можно было бы читать, отвлечься, но хозяин щадил свой последний, левый глаз. Вместо этого попросил меня:

— Почитай, Гришенька, новости, что там у нас сотворилось в Европушке. Говорят, корсиканец вот-вот подтянет войска к нашим границам. Сказывал я Барклаю, чтобы ставил магазины продуктов у лагерей, а он, батюшка, все государем прикрывается.

Я уже развернул было почту, как вдруг из дальних комнат донеслись какие-то возбужденные голоса. Мы прислушались. О чем-то по-всегдашнему быстро-быстро тараторила Марина, горничная супруги. Такая же маленькая, щуплая и быстрая, как ее барыня, она была только лет на десять моложе Екатерины Ильиничны, и так же, как барыня, не давала никому спуску из штата прислуги. Марина занимала в доме моего хозяина особое, привилегированное положение. Она была чем-то вроде «барской барыни».

— Что у них там? — недовольно пробурчал Михаил Илларионович.

Я услышал поспешные шаги в коридоре, и в кабинет вбежали обе: барыня и служанка.

— Мишенька, война! — округляя и без того большие черные глаза, всплеснула руками Екатерина Ильинична.

— Откуда узнали? — живо обернулся к ним Михаил Илларионович. Дремота вмиг исчезла.

— Кульер прискакал, вашсятельство, — ответила Марина.

Марине очень нравилось, что ее господа стали графами, а то через дом жила графиня Гурьева, и ее горничная Стеша все чванилась. А теперь и Марина могла говорить всюду: «Ихсятельство были в киятре» или: «А ихсятельство изволили сказывать…»

— Бонапартий перешел через энту, как ее, через Неман, — запричитала Марина. — И с ним двунадесять языков; все, все, и сами французы, и немчура, и австрияки, и поляки, и цыгане, и тальяне… Идут, аки земля стонет. Говорят, ежели выдти за город к «Красному кабачку», то слыхать непременно будет.

— Мишенька, поезжай, дружок, к князю Алексею Ивановичу, узнай подробно, что привез курьер, — попросила Екатерина Ильинична.

Михаил Илларионович, видимо, и сам сразу же подумал об этом. Оделся, отпихнув Прохора с грелкой, кликнул Резвого. Мы были уже наготове. Иван Ильич ждал в коляске. Спустя пару минут, поехали в Министерство к Горчакову. Карета медленно тащилась по набережной Невы. На лицах встречных была написана тревога, — видимо, в Адмиралтейской части города уже все проведали об ужасной новости.

У подъезда Министерства стояло с десяток экипажей, несколько курьерских троек, готовых к отъезду, и толпился народ. Сновали чиновники с бумагами, подгулявшие мастеровые, трубочисты с лестницей, разносчики караваев, дворовые пажи. Женщины охали и ахали, мужчины тяжело обдумывали случившееся, глубокомысленно изрекали:

— Н-да… А, гляди-ка, Бонапартий-то что надумал, паскудник…

— Это, брат, не шутка…

— Ежели нападет, то куда мне своих коз и баранов девати?

И все не спускали глаз с подъезда Министерства. Ребятня носилась с палками вместо сабель, подражая казакам. Тут же ходил полицмейстер, а к ограде прислонился хмельной сапожник по прозвищу Медовуха. Михаил Илларионович знал его еще со времен своего генерал-губернаторства, когда тот натирал ему обувь. Увидя подъехавшего Кутузова, Медовуха подскочил к карете.

— Здравия желаю, ваш сиятельство! — сказал он, помогая мне вывести хозяина из кареты. Отворачивал голову в сторону, чтобы не дышать на графа. Но Михаил Илларионович все равно почувствовал, как от того несло водочным перегаром и чесноком.

— Здорово, Медовуха! Ну, что тут, голубчик?

— Война, ваш сиятельство.

Полицмейстер свистнул в свисток, разгоняя толпу. Народ послушно раздался в стороны. Несколько человек сняло шапки. Михаил Илларионович, глядя под ноги, медленно шел по неровной булыжной мостовой к министерству.

Сзади за ним слышался шепот:

— Кутузов! Кутузов!

— Михайло Ларивонович!

— Эка, барин наш как грузно ступает…

— А ты бы не ступал? Ему ведь, почитай, уже семь десятков годочков вот-вот…

В вестибюлях и комнатах Министерства стоял дым коромыслом. Бегали писаря и ординарцы, толпились военные. Мы шли сзади втроем за графом. Иван Ильич пожал руку какому-то генералу, полковник Резвой остановился заполнить пером формуляр, а я проводил до дверей. Кутузов не пошел к самому Горчакову: он узнал все тут же, в приемной. Толпа генералов и штаб-офицеров окружила одного из адъютантов Горчакова, корнета Прахова, который он был в курсе всех новостей.

Оказалось, что пять дней назад, в среду, Наполеон без объявления войны, по-воровски, перешел через Неман у Ковны. А в это время император Александр собирался на бал к Беннигсену в его дворец в Закрете.

— А где это такое, Закрет, господа? — спросил кто-то.

— Закрет, это загородный дворец на берегу реки Вилия в очень живописном месте. В нем раньше жили иезуиты, — объяснил офицерам Резвой.

— Свято место пусто не бывает, — вполголоса сказал стоявший рядом с Кутузовым генерал Бегичев. И тут же загомонил остальной офицерский штат, почти все разом:

— Император еще до бала получил известие о переправе, но менуэтов этих всяких не отменил.

— Ему балы да барышни превыше всего!

— И что же, где наша Первая армия? — спросил генерал Меллер-Закомельский.

— Отступает к Свенцянам.

При этих словах все невольно глянули на большую карту Российской империи, висевшую на стене.

— Почему же отступают? — вырвалось у кого-то возмущенно.

— А что же делать? Ведь наши армии разобщены, — ответил Кутузов. — Вторая армия Багратиона, она-то, голубчики, где?

— У Волковыска, — показал я на карту.

— А левый фланг Барклая?

— Шестой корпус Дохтурова у Лиды, — не задумался корнет Прахов.

— Ну вот, стало быть, между ними верст сто будет, — подходя к карте, сказал Кутузов. — Потому как делать нечего, надобно отходить, господа…

— Неужели наш император пойдет в эту мышеловку? — спросил кто-то с отчаянием.

Михаил Илларионович не ответил, а пошел к выходу. Мы за ним. Все стало ясно без слов. Жребий был брошен.

К вечеру я снова был у себя, занимаясь чертежами. Вошел Резвой, принес кофе и какой-то конверт.

— От кого? — спросил я.

— От нее. Тонкий конвертик, хм… с запахом духов, как на том балу. Почитаешь?

— «Готов ли чертеж следующего этапа?» — прочел я вслух.

Ни подписи, ни печати, только инициал внизу, причем, все те же «R. G.»

— И что передашь?

— Передам им, так называемую «противооткатную станину для облегчения орудия», которая при первом же залпе будет трещать, будто стеклянная.

Он рассмеялся, но сразу оборвал шутку:

— Смотри, как бы нас потом французы на гильотину не пустили.

— Они еще половину России должны пройти, чтобы добраться до нас.

— Да? Ты так думаешь, братец? А кто же тогда вокруг нас все время вьется? Записки подсовывает, медную трубку? Они уже здесь, эти французы, сам знаешь. И Люция твоя в ихнем стане.

Пришлось согласиться. Но курьера с ответной запиской и ложным чертежом я все же послал. А поздно вечером мы с Иваном Ильичем снова заперлись в мастерской. Уголь горел ровно, динамо-машина, обмотанная медью и примитивной спиралью, работала, как говорилось в моем времени, на ура. В полумраке я щелкнул по проводу, и лампа ожила. Не вспышкой: свет просто выдохся мягко, как теплый пар изо рта на мороз. Мы смотрели на эту первую лампу, как на икону, только разве что не преклоняли колени.

— Свят-свят-свят… — набожно перекрестился Иван Ильич, косясь на причудливо плясавшие тени от луча света. — Так и до рая скоро доберемся, ибо в нем весь светоч жизни…

Посмотрел на меня недоумевающим взглядом. Перевел назад на лампу. Она освещала его потрясение.

— Колдовством тут, как я понимаю, не пахнет?

— Не пахнет, — разразился я смехом. — Обыкновенная физика, Иван Ильич. Никакой магии.

— Хм… — почесал он затылок. — И откуда у тебя такие знания, братец Григорий?

Пришлось отшутиться: мол, ангел во сне нашептал, или само Провидение послало идею с небес. Но я-то представлял, кто передо мною сидит. Не малограмотный крестьянин, не денщик Прохор, не горничная Марина, а образованный офицер высшего звена Российской армии. Правда, образованный для своего времени, но… тем не менее… все же учившийся в офицерской академии. Об электричестве сейчас еще никто в этом столетии не знает, но оно уже вот-вот должно было быть на подходе.

Между тем каждый день теперь приносил новости. Первая армия отступала, а от Второй мы не имели никаких известий. Курьеров из места событий ждал весь город. С утра до позднего вечера у здания Министерства толпился встревоженный люд. Шли специально, нарочно, шли с Коломны и Охты, с Мещанских, Литейного и Васильевского. Подходили к воротам купцы, ремесленники, дворовые, чиновники, праздные дамы. Больше всего околачивалось в толпе лакеев и горничных. Господа отправляли их сюда каждый день с единственной и целью: узнать, что сегодня привез из армии курьер. Много времени проводили здесь и наши Марина с Нечипором. Горничная барыни олицетворяла собою чувство, а Денщик тонкое понимание дел (как он думал).

Михаил Илларионович все чаще дома подходил к карте, которую я приколол к стене. Подолгу стоял перед ней с циркулем в руке, думая о предстоящих баталиях. Нас беспокоило отсутствие у русских четкого, единого плана ведения войны. Александр всегда полагался лишь на свою самонадеянность, предпочитая не замечать Наполеона, а свалить всю вину на другого. Но план французов был ясен любому ученику кадетского корпуса: вбить клин между двумя русскими армиями, разбить Барклая де Толли и Багратиона поодиночке. Тем более, надо было учитывать то, что Наполеон располагал значительным перевесом в силах. И оборонительные рубежи были только Западная Двина и Днепр — это было видно по картам. Беспокоило и положение Багратиона. Где находилась его армия, какие он получил указания от Александра, Кутузов не знал. Не вызывало сомнений одно: если Барклай отступает, то это же приходится делать и Багратиону. И чем дальше шел на восток Барклай, тем все больше увеличивался разрыв между ними.

— Вот бы где нам ударить с божьей помощью, голубчики! — тыкал пальцем в карту хозяин, когда рядом стояли его офицеры. Прохор исподтишка совал ему под ноги теплые тапочки, а я перебирал чертежи на столе. С того дня, как Марина с Нечипором принесли известия, что наша армия разделяется, Михаил Илларионович стал просыпаться раньше супруги. Екатерина Ильинична еще сладко спала в своем голубом французском чепчике, а он осторожно, чтобы не разбудить, уже вставал, надевал туфли и, взяв карту, тихонько уходил в кабинет. Долго вымерял по линейке, не выдерживал, бросал циркуль и, заложив руки за спину, начинал ходить из угла в угол. А меня злил этот высокомерный неуч, избалованный бабушкин внук, упрямый, как ишак, Александр! Из истории я знал, что разгрома как при Аустерлице не будет, но так ведь это должно было быть по той истории, что уже свершилась и осталась в столетиях, а в моем альтернативном витке могло произойти все, что угодно. Теперь я не знал, куда двинет Наполеон свою армию. Дойдет ли она до Москвы? Будет ли сожжена? Побегут ли французы назад, преследуемые моим хозяином до той же Березины? Куда повернет колесо истории, каким потечет руслом, благодаря все тому же пресловутому «эффекту бабочки»? Ведь я своей техникой уже повернул это чертово колесо вспять. Даты событий продолжали смещаться.

А Михаил Илларионович тем временем невольно перебирал в уме свиту царя:

— Вольцоген, хм… Этот вроде друг и единомышленник Фуля. Аракчеев… ха! Помилуйте бога, друзья, ведь он же простой холоп и трус, не скажет ни слова. Армфельд и Беннигсен, хм… эти двое типичные подхалимы. Право слово, сегодня служат одному государю, завтра будут также служить и другому.

— Но неужели не видит опасности, не думает о ней умный и честный Барклай? — делился Иван Ильич. — Он же настоящий полководец! Багратион тоже по-грузински пылок, горяч…

— Но Багратион далеко… — вставлял второй адъютант Голицын.

А настроение в столице стало мрачным. В салонах теперь не слышалось ни шуток, ни смеха, и даже у питейных домов ни песен, ни баек. Вместо них, одна сплошная политика. Судили, конечно, о нем, о Бонапарте, будь он неладен. Вверху говорили:

— Напрасно тогда император не отдал за Бонапарта своей сестры Екатерины Павловны.

А внизу роптали иначе:

— Бонапартий идет скрозь нашу землю токмо в гости к своему тестюшке, папе Римскому. Жена у него вроде колдуньи.

— Откудова знаешь?

— Слухи доходят, деревня! Будто бы сия королева заговаривает охнестрельное оружие. Потому как француз побеждает. А сам Бонапартий волшебник. Не веришь? Знает все, что по нем говорят.

— Жентельмен твой Бонапартий, аки с меня вол с телегой.

— Он не мой, ща как врежу в рыло…

Говорили разными словами, иногда даже дрались, но, сходились на одном. Александр был не чета корсиканцу, ни в уме, ни в таланте. И во всем винили Тильзит. В гостиных сетовали, зачем государь пошел тогда на поклон к Наполеону? Всех тревожило одно: идет война, а куда от нее побежишь? У господ не хватало денег, а у челяди воли. Ежедневно к городским шлагбаумам подъезжали десятки карет, колясок, повозок и телег с семьями дворян и беженцев. Сундуки, корзины, мамки с детьми, горничные, лакеи… Казалось, вся Рига бежала в Петербург.

Время хоть и ускорялось для меня, а все же шло как-то медленно — черт бы побрал все эти их физические парадоксы. К тому же, куда-то пропала Люция. Мне пришлось наводить справки, чтобы узнать неприятную новость. Оказалось, она покинула Петербург, даже не простившись ни с кем, прихватив несколько моих чертежей. И пусть они были липовыми, но сама суть, что столь прелестная дама, говоря языком моего двадцатого века, меня просто-напросто «кинула», вот здесь как раз и было больно в душе. Получается, вела двойную игру?

— Любоффь-моркоффь, она такова, братец мой, Гриша… — глубокомысленно заключал Резвой, надеясь, что поддерживал меня такой вычурной фразой. Даже добросовестно чесал затылок.

А тем временем в Петербург прискакал долгожданный курьер, весь в пыли, на едва живой лошади. Передал, что император Александр все-таки привел Первую Западную армию в западню.

Михаил Илларионович окончательно помрачнел и перестал разговаривать даже с нами. Ходил по кабинету, стоял в раздумье у окна, барабаня пальцами по стеклу, или лежал на диване, закрыв глаза. Ворочался, молчал, но не спал. И ночью спал мало.

— Готовиться надобно к худшему, соколики мои, — сказал он спустя пару дней, возникнув перед нами внезапно, как чертик из табакерки.

И опять погрузился в молчание…