Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 10

Вот, что я записал себе в дневник по приезду в столицу:

«Когда Александр вернулся в Петербург, улицы приветствовали его в молчании. Не было ни ликований, ни цветущих триумфальных арок, ни скопищ горожан. Только изморось и ветер, да прижимистые взгляды гвардейцев. Слухи об Аустерлице обогнали государя на несколько суток. Князь Долгоруков, разжалованный в своем собственном тщеславии, исчез с глаз долой. А Вейротера никто и не пытался защищать. Государь сделал то, что от него и ждали: отвернулся от Кутузова, от армии, от ответственности».

А в январе 1806 года последовал рескрипт:

« Генерал от инфантерии Кутузов назначается генерал-губернатором Киевским, с вверением наблюдения за юго-западными рубежами государства».

Тон у бумаги был учтивый, но суть мне была сразу ясна. Обыкновенная ссылка. Почетная, как бывало у нас всегда, когда надо было убрать человека без грома, не наделав шума в Европе.

Простившись с домочадцами, мы выехали в начале февраля. В дорогу Кутузов взял лишь меня, Ивана Ильича и двух слуг, не считая, разумеется, Прохора. Мрачный денщик, хоть и постаревший, продолжал исполнять свои нудные обязанности, надоедая хозяину привычным бурчанием. Проводил нас новый адъютант, заменивший Коновницына, который остался при штабе армии.…Ехали налегке, молча. Рана хозяина затягивалась, но взгляд оставался печальным. Я чувствовал, что внутри у него все было порвано, все тоскливо и безысходно.

— За что? — спросил он вдруг где-то в деревне, когда лошади пили воду из ледяной лужи. — Что я сделал не так? Я же молчал, терпел. Я дал им все, что мог.

Я хотел сказать: «Вы были слишком умны, слишком видели наперед, Михаил Илларионович…»

Хотел, но… промолчал.

В Киеве нас встретили сдержанно. Прежний губернатор быстро съехал. Кутузову выделили резиденцию на Подоле, старинный дом с башней, где он по вечерам сидел у окна, курил трубку и не отвечал на письма. Приказания отдавал редко. Больше молчал. Говорил лишь со мной и Иваном Ильичом. Он стал задумчивее, но в этом молчании было что-то тревожное, как у человека, который еще не закончил бой. Я поселился в горнице, Прохор в предбаннике, прислуга в жилом уютном сарае, а Иван Ильич облюбовал себе домик напротив.

— Григорий, — сказал он мне как-то вечером, — а ты бы… мог сделать для нас что-нибудь совсем необычное? Не подкову, не лампу, не подзорную трубу или, как ты там называешь свой прибор… бинокль. А, скажем… такую дивную штуку, чтобы видеть ночью?

Я шутливо кивнул. Мне уже приходили такие мысли, причем, еще под Аустерлицем. Но тогда все было в спешке, да и люди Аракчеева не дремали. К тому же, как тогда выяснилось, мною интересовались французы. А теперь, слава богу, все миновало. Здесь я мог с радостью вспомнить свои навыки станочника из моей прежней жизни, где остались дочурка с женой. Они мне продолжали по-прежнему сниться даже тогда, когда я вскакивал накануне любой битвы. Теперь мне никто не мешал. Поэтому ответил:

— Буду корпеть над чертежами, Иван Ильич. Авось что-то придумаю.

— Вот-вот, братец мой, придумай. Сделаем подарок нашему батюшке, а то он совсем опечален.

На том и решили.

Через несколько дней после переезда пришел шифрованный пакет.

— От кого? — спросил рано утром Иван Ильич, пока хозяин еще спал.

— От Платова, — развернул я при нем запечатанный сургучом свиток.

— О! Матвей Иванович дал о себе знать! Читай, Гриша. Михаилу Илларионовичу сразу доложим, он будет рад.

Платов передавал новости, желал дружбы, и коротко сообщал, что в одном из перехваченных обозов при французах найден странный предмет, напоминающий часть артиллерийского лафета, но снабженный механизмом с «вращающимся зеркалом и трубкой». Его описания совпадали с тем, что я показывал Багратиону перед Аустерлицем: это был дальномерный визир, построенный на простом угломере и отражающем зеркале. Мое изобретение. Больше в этом измерении никто не мог такого придумать. Технология двадцатого века. Выходит что? Французы что-то унесли из моих разработок?

— Значит, утекло, — мрачно сказал Иван Ильич. — Вот тебе и охрана. Оказывается, не только Аракчеев следил. И не он один…

— Так французы-то и следили, — поделился я. — Помните того лазутчика под видом крестьянина? Я так и не успел провести с ним допрос. Навалилось сражение, а потом он канул где-то в месиве мясорубки.

Он кивнул:

— Думаю, у них в стане есть человек, который понял, что ты не просто адъютант. И теперь они будут искать.

Когда бумагу прочел проснувшийся Кутузов, он тоже подтвердил наши догадки:

— Ты нужен неприятелю, Гриша. Будь осторожен. Даже здесь, вдалеке от того же Аракчеева. Шпионская сеть французов раскинута здесь, видимо, не хуже, чем в Петербурге. И это не та игра, голубчик, где можно выиграть открыто.

В начальные дни нашего пребывания на новом посту, вокруг Киева стояла голая зима, а в Европе разворачивался новый акт войны. Французский орел поднялся над Австрией. Бонапарт уже входил в Вену. А мы сидели в тени большого поражения, хранили огонь в камине и собирали себя по кускам.

В тот день шел мокрый снег. Воздух над Подолом был с налетом сырости и старых кирпичей. Иван Ильич отбыл с визитом к чиновникам. Хозяин отправился в канцелярию, оставив меня одного в доме. Я стоял у окна, разглядывая, как кованные кареты проезжают по мостовой, разбрызгивая черно-белую жижу, и не сразу заметил, как во двор въехал экипаж без герба. Из него вышел человек в плаще, не представившийся слуге, направившись сразу ко мне. Прохор пропустил, мрачно бросив взгляд на сырой плащ.

Незнакомец не поздоровался, вместо этого сняв шляпу и показав темно-синий цилиндрический футляр.

— Вас зовут Григорий Довлатов, вы адъютант Михаила Илларионовича?

Я поклонился учтиво.

— У меня к вам частное поручение. Неофициальное, но весьма настоятельное. Можно поговорить?

Мы прошли в кабинет. Он поставил футляр на стол и открыл его. Внутри я увидел чертеж. Мой. Один из тех, что я передал Багратиону под Аустерлицем. Устройство для передачи светового сигнала на расстоянии: что-то типа улучшенной гелиографической установки.

По коже прошел холодок.

— Эт-то… — сразу запершило в горле. — Позвольте, кто вы такой? С кем имею честь?

— Я из Петербурга. От господина, имя которого вам ни к чему знать. Он при дворе. Он видел ваши схемы в обозе князя Багратиона. И считает, что при дворе вы были бы полезнее, чем в Киеве при бывшем главнокомандующем. Вас приглашают в столицу. Без огласки. На правах частного советника.

Сделал паузу и добавил:

— Там будут деньги. Свобода. Доступ к производству, к лабораториям. И полная защита от французских лазутчиков.

Мне понадобилось несколько секунд на размышление. Предложение начисто сбивало с толку.

— А если я откажусь?

— Тогда ваш талант может погибнуть здесь, в пыльной губернии. Вместе с… вашим покровителем. Поймите, время меняется. Кутузов, человек уже прошлого. А вы человек будущего.

Я едва не прыснул от хохота, настолько он был прав, сам того не подозревая. «Человек будущего» — как же это прозвучало забавно в его устах!

Он закрыл футляр и оставил его на столе.

— Подумайте. Ответ можете дать через три дня. Я задержусь здесь специально для вас. Записку доставите в кофейню на Контрактовой площади. Справа от входа, под третий кирпич.

И вышел. Тихо. Как будто никогда не приходил.

Я не стал говорить Кутузову. Пока не стал…

Фигурально выражаясь, между мной и Киевом выросла еще одна стена. Новая фигура на доске. Не Аракчеев. Кто-то тоньше и расчетливее. Кто-то, кто знает всю подноготную адъютанта Довлатова, в теле которого я находился. Кто-то, кто хотел меня вырвать не силой, а обещанием.

А за стенами дома уже начиналась весна. Неспокойная. Враждебная, будто вся пропитанная ощущением грядущего сговора.

Утром Кутузов смотрел в окно, держа в руке крепкий чай в серебряной кружке. Прохор подглядывал за хозяином из предбанника, готовый сразу исполнить любую просьбу. Бурчал что-то под нос. Михаил Илларионович молчал, как часто делал это в последние недели. В городе тянуло миазмами промокшего навоза, сжигаемого дворниками. На душе было так же муторно. Я стоял в углу, перебирая бумаги с донесениями, отчеты о продовольствии, рапорты местного ополчения.

— Гриша, голубчик, — произнес он, не оборачиваясь. — К тебе вчера приходили?

Я медлил.

— Приходили, — ответил я наконец. — Не представился. Привез мой чертеж. Один из тех, что мы передали Багратиону.

Как будто это его не удивило.

— Они думают, что мы здесь сдохнем без них, — сказал он, ставя чашку на подоконник. Прохор тут же смахнул ее в таз с водой. — Думают, что можно купить. Переманить. Вынуть душу, да вложить в карету, обитую бархатом, с лошадиным гербом на дверце.

Подошел ко мне. Оглядел зрячим глазом.

— Я был при дворе, братец мой. Много лет. Видел всех. Их манеру глотать чужие идеи и выдавать за свои. Их страх перед настоящим умом. Потому они и тянутся к тебе. Знаешь, почему? Потому что боятся. Ты им непонятен. А значит, опасен.

Тронул за плечо:

— Я не стану тебя держать силой. Но если уйдешь, то больше не вернешься. Они не отпустят. Они умеют делать золотую клетку, а ты уже из нее не вылетишь.

Усмехнулся безрадостно:

— Но ты умный. Сам решишь.

И ушел в соседнюю комнату, оставив меня одного. Футляр так и лежал на столе со вчерашнего вечера. У меня еще было время подумать.

Под сумерки приехал курьер. Грязный, с мокрыми бумагами в руках. В основном все губернатору. Три пакета передал отдельно. Они были от Платова: один Кутузову, второй Ивану Ильичу, третий мне. Письмо было с характерным угловатым почерком:

'Григорий Николаевич, господин поручик!

Привет тебе из горячих степей, где даже лошади потеют раньше всадника. Пишу тебе с бугра под Таганрогом — тут укрепляем казачьи редуты. Шайки турецкие мелькают за горизонтом. Весело, словом.

Писали мне, что ты в Киеве, как перст Божий — тихо и чинно. Но не верю. Ты не создан для тишины. Если дух твой рвется в поля, то приезжай, сразу встречу чин по чину. Покажу тебе, как сабля в степи звенит по-иному, чем перо при дворе.

Твой Платов'.

Я рассмеялся. И, впервые за многие недели, почувствовал, как тяжесть на груди стала легче.

За чаем показал письмо хозяину. Он лукаво подмигнул зрячим глазом. Не его ли трудом стало известно казачьему генералу, что мне нужно сменить обстановку? Там бы, под защитой его батальонов, со мной не искали бы встречи таинственные агенты.

— Не хочешь поехать к Матвею Ивановичу? — спросил Иван Ильич, отхлебывая из блюдца чай.

— Не хочу, — решение мое было окончательным. — Завтра оставлю тому незнакомцу записку, где он указал. А там будь что будет. Но вас здесь не брошу. Мое место рядом с хозяином.

Оба вздохнули, очевидно, ожидая подобного ответа.

— Ну что ж… — повеселел немного Кутузов. — Тогда и напишем Матвею Ивановичу, что ты пока решил повременить. А там время покажет.

Утром мне предстояло отнести записку в условленное место. Я набросал текст, обмакивая перо в чернильницу. Иван Ильич одобрил, успокоив, что утром вместе отправимся на площадь, где он будет присматривать за мной издалека. Текст записки был подготовлен:

'Господину, чье имя не названо.

Благодарю за внимание к моей скромной персоне. Предложение, переданное через доверенного, я принял к сведению. Чертеж, возвещенный как доказательство моего таланта, действительно принадлежал мне, и приятно осознавать, что мои труды не затерялись без пользы.

Однако должен с почтением отклонить приглашение.

Служба при господине генерал-губернаторе удовлетворяет меня вполне, а нынешняя обстановка, в том числе климатическая и политическая, располагает к уединенной работе, далекой от куртуазных соблазнов и кабинетных стратегий.

Уверен, что в столице талантов, угодных высокому вкусу, хватает и без моего участия. А тех, кто следит за мной из ближнего и дальнего зарубежья, прошу передать: я все еще на стороне своей армии.

Искренне преданный,

Г. Д.

Киев, март 1806 года'.

Иван Ильич проверил, хмыкнул, улыбнулся:

— А может и узнаем, что за крупная рыба тобой интересуется.

— Куда уж крупнее, как не Аракчеев. Причем, второй раз.

— Об императоре не думал?

— Государь не посылал бы тайных гонцов, чего ему скрывать? И от кого? От себя самого?

— Ты прав. Но кто может быть выше фаворита и государя сейчас?

— Мало ли при дворе высоких чинов, Иван Ильич? Заполучив меня в качестве изобретателя, этот невидимка мог бы стать вторым фаворитом при царе, обогнав Аракчеева.

— Умный ты, Гриша, — хмыкнул вторично старший друг. — Все никак не могу раскусить, из каких таких сновидений или пророчеств ты черпаешь свои чертежи?

Эх, черт возьми! А как хотелось бы ему сейчас излить свою душу, что я совсем не Довлатов, что совсем не адъютант, а лишь телесная его оболочка. Что сам я из грядущего времени, и все разработки мои как раз оттуда, из моего прежнего мира, где я работал на заводе мастером-станочником. Где осталась жена и дочурка. Где…

Впрочем, все равно не поймет. Герберт Уэллс напишет «Машину времени» спустя несколько десятков лет, и лишь тогда первые читатели хоть как-то будут представлять, что же такое это перемещение во времени, и с чем его едят. А сейчас народ еще прозябает в дремучем незнании: даже такие, как Иван Ильич или Кутузов.

Утром я вышел налегке. День был сер, улицы — в снежной каше, и все в городе казалось либо серым, либо промокшим. Киев будто дышал сквозь мокрый шарф. Прохор ворчал за спиной, провожая взглядом:

— Чего это ты с утра, как на свиданьице, а? Может, и правда где-то дама заждалась?

Я редко видел Прохора в таком благодушном настроении, поэтому чуть не разразился хохотом. Но, прежде всего нужно было отправить послание. Под шинелью, в левом внутреннем кармане, хранился тонкий лист плотной бумаги, свернутый вдвое и перевязанный черной ниткой. Условленная точка находилась на Контрактовой площади, в кофейне, что угрюмо стояла меж двух лавок с сукном. Место многолюдное, но не слишком, особенно в такую погоду. Кирпич у входа, тот, что третий справа от косяка, выглядел ничем не примечательно, но я нащупал его быстро. Пальцы замерзли, однако справились. Кирпич поддавался, как и было сказано. По уговору, где-то напротив по улице, должен бы смешаться с людьми Иван Ильич, наблюдая за положением дел.

Обернувшись, я не увидел ничего необычного. Ни подозрительных лиц, ни наблюдателей. Но, закончив и прикрыв кирпич обратно, все же почувствовал на себе чей-то взгляд. Медленно выпрямился, сделав вид, будто нюхаю воздух. Повернул голову. На углу, под темным козырьком булочной, стоял человек в плаще. Вроде не прятался, но и не подходил. Просто смотрел. Ветер шевелил его полы, и мокрый воротник, кажется, облепил лицо, но я узнал его: тот самый, с футляром, из питерской канцелярии без имени. Шляпа была та же. Цилиндрическая, непромокаемая, с отливом. Он не сделал ни шага навстречу. Только едва заметно кивнул, давая понять, что увидел. А я просто повернулся и пошел прочь, чувствуя, как за спиной медленно тухнет его взгляд. Он не последовал за мной. Больше я его не видел. Ни в Киеве. Ни на фронтах. Ни в донесениях. Будто испарился. Лишь много позже я встречу его вновь — в другом месте, в другой тени, в тот час, когда вся игра уже будет близка к своему последнему ходу. Но это будет еще впереди. Сейчас я об этом, по понятным причинам, не знал.

Когда вернулся домой, там, на подоконнике, все еще стояла серебряная кружка с чаем, остывшим до горечи. Михаил Илларионович листал донесения с видом охотника, потерявшего лес. Иван Ильич что-то чертил на листе, делая вид, что не видел меня, а на самом деле возвратился сразу, как исчез незнакомец, пока я еще бродил в раздумьях по площади. Возможно, как раз сейчас он проверял мою ночную оптическую трубку. Прохор, не вытерев рук, мыл ботфорты хозяина, бормоча под нос ругательства, в которых все равно слышалась забота.

Тут, внутри дома, было тепло. И я почувствовал: я сделал правильный выбор. Мое место здесь, рядом с Кутузовым.