Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 13

Мы обживались. Все больше тишины входило в наш распорядок, но в ней зрели напряжение и труд. Кутузов пребывал в утренней скуке губернаторской рутины, а я за столом карандашом и циркулем вырисовывал неторопливо новый чертеж, когда…

СТОП! — осадил я себя и едва не подпрыгнул на стуле. Хозяин бросил взгляд единственным глазом, шутливо передернув плечами:

— Что, голубчик, не выходит новый чертеж дивного прибора? Надобно к тебе, братец, приставить парочку наших мозговитых ученых. Слыхал, как Екатерина Дашкова открыла Академию? Вот оттуда и выпишем тебе двух помощников. А то наш милый Иван Ильич в твоих чертежах смыслит не больше моего. Вот отпишу Катерине Ильинишне, пусть во дворце при встрече замолвит словечко кому надобно.

Дело не в этом, подумал я, внезапно озаренный нехорошим предчувствием. СТОП! И еще раз СТОП! — в груди, казалось, заработал мощный холодильник, по спине пробежал озноб. ВНИМАНИЕ! Здесь что-то не так. Довлатов, соберись! — приказал я себе. Какая-то неуловимая тревога пробралась в душу. Что стало не так? Что стало меняться? По сути, с началом применений моих разработок, уже бы, казалось, давно должны произойти изменения в хронологическом потоке истории. Они, вероятно, и происходили, но настолько медленно, что не бросались в глаза. К тому же, я досконально не знал всех моментов с отрезками того или иного периода жизни Кутузова. А она, хронология событий, уже стала ломаться с того самого дня, когда я впервые предложил свою разработку в войска. Какая-то пушка выстрелила с моим угломером не в ту цель, что была зафиксирована в ходе истории. Усовершенствованная мною гаубица разбила не ту часть французов, а мои усиленные мушкеты скосили роту не тех гренадеров Мюрата. Все сломалось в ходе истории, и он, этот ход, повернул в совершенно иное русло. Разумеется, для Кутузова и остальных людей на планете все продолжало идти своим ходом. Каждый житель этого измерения не знал, чем закончится завтрашний день. Но я-то помнил из истории, что даты событий стали постепенно смещаться вперед. Мы чуть раньше вступили в должность губернаторства в Киеве. Чуть раньше, чем полагается в хронологии, прибыли в Вильно, чуть раньше Кутузов принял должность, а где-то там, в Петербурге, раньше на несколько дней Александр подписал какой-то указ. В Таганроге Платов раньше построил оборонительный вал, а Наполеон раньше двинул войска по Европе, чем это полагалось в истории. Мои разработки спровоцировали излом времени. Они начали ломать ход всей эволюции.

Именно это сегодня мне пришло в голову. Об этом стоило задуматься хотя бы ради того, что теперь, в теле Довлатова, я встречу Бородинскую битву раньше положенного срока. А какой виток истории произойдет дальше — об этом я не знал.

— Так чего ты такой озабоченный, братец мой? — оборвал мысли хозяин. Я продолжал сидеть с выпученными глазами, озаренный догадкой. Он редко вмешивался в мои занятия, но каждый вечер просил отчета. Иногда, в часах между чаем и курительной трубкой, он присаживался у стола:

— А это что?

— Механический курвиметр. Для точной прокладки артиллерийских траекторий на местности. Иван Ильич уже выслал один экземпляр в Киев для проб.

— Полезно, — кивал Кутузов, — особенно если Вейротер опять возьмется за карты…

Я усмехался. Мы не забыли Аустерлиц.

В мае на заседание губернаторской канцелярии пожаловал князь Радзивилл. За ним въехала целая свита польской шляхты. Кутузов принимал сухо, но вежливо. После их ухода заметил:

— У этих людей хорошая память. Они не простили Екатерине разделов шляхты. А мы с тобой здесь чужаки, Гриша. Но это даже к лучшему. Чужаку проще наблюдать, а не участвовать.

Вечером подозвал в свой кабинет и указал на папку, которую только что принес Иван Ильич.

— Перехваченные письма. Французы снова проявляются в Варшаве. Слишком часто упоминают инженеров, слишком интересуются «новыми методами огня».

— Думаете, ищут меня?

— Думаю, что ищут того, кто чертит ночами. Не называй пока своего имени нигде. Даже при наших помощниках в канцелярии. Уши, они, голубчик, везде найдутся, особенно если Бонапарт платит золотыми монетами.

По моей просьбе, Иван Ильич нашел нескольких молодых студентов из Виленского университета, смышленых и честолюбивых. Я начал с ними занятия, сперва по математике и геометрии, затем ввел в основы баллистики. Один из них, Игнатий Романович, особенно выделялся своим живым интересом к оптике. Я поручил ему наблюдать за пробными линзами для «ночного стекла».

— Не утомит тебя эта мелкая работа? — спросил я однажды.

— Не утомит. Я верю, что она может спасти десятки жизней.

Слова, казалось бы, простые, но в них звучало больше смысла, чем в речах петербургских чиновников.

В октябре мы получили сообщение о том, что Наполеон усиливает военное присутствие в Вестфалии. Я отметил про себя, что хронология истории снова сместилась чуть вперед. А может, теперь внушил я себе, таких сдвигов будет все больше и больше, накладываясь друг на друга по принципу домино? Досконально-то я ведь не знал весь ход эволюции, а мог лишь опираться на свою, не всегда точную, память. Все, что помнил из учебников своей прошлой жизни, на то и ориентировался.

Кутузов между тем передал листок мне, потом передумал и бросил его в пламя:

— Так. Мы идем к большой развязке. Но не в этом году. А пока строй. Учи других. Чертежи важнее сабель.

Тем временем, губернаторство Кутузова все больше становилось тенью генерального штаба. Официально это были реформы, инспекции, учения, а неофициально выглядело, как закладка будущих оборонных линий. Я нарисовал несколько укреплений вдоль Немана: небольших, скрытых, но логически соединенных. Хозяин одобрил:

— Сделаем, как ты хочешь, братец Григорий. Главное, чтобы до Петербурга не дошло. А если дойдет, то пускай думают, что это я задумал. Мне простят.

Под покровом литовской осени мы строили то, что другие назовут позже «внезапностью русского отпора». А пока была только тишина, дым от труб да скрип карандаша на промасленной бумаге. Но я не забывал о хронологии исторических дат.

Зима опустилась на Вильно так резко, будто ее столкнули с небес. Дороги сковало морозом, стекло на окнах покрылось серебристой коркой, а в комнатах запахло угольным чадом. Мы больше не выходили с Иваном Ильичем без надобности, но работа не утихала. Кутузов знал: время у нас есть, но оно не бесконечно. Наполеон укреплялся. Александр упорствовал в иллюзиях, пребывая в каком-то вакууме.

— Государь молчит, — хмуро сказал Иван Ильич, бросив на стол письмо, возвращенное с припиской от канцлера: «Проекту не дан ход. В настоящем времени не имеет целесообразности.»

Это был наш прибор дальнего ночного наблюдения, иными словами, усовершенствованная модель того, что я еще у Платова испытал на деревянном стенде.

— Не имеет целесообразности… — повторил он. — Конечно. Пока враг в Баварии, а мы греемся в губернаторском кресле.

— Они там, в столице, все еще играют в дипломатию, — подал голос Кутузов, поглаживая руку, в которой побаливали старые шрамы. — А война-то идет уже рядом.

Я не стал медлить. Иван Ильич помог организовать небольшую встречу в казармах под Вильно. Пригласили только избранных: полковника артиллерии Тарновского, капитана инженерных войск Лаврецкого, двух лейтенантов из саперной школы.

Мы развернули прибор в поле, в морозную ясную ночь. Над равниной стоял снег, звезды сверкали, как иглы. На пригорке развернули редут. В приборе, по моему расчету, было видно движение на полверсты вперед. Иван Ильич руководил наводкой.

— Это что за чудо? — воскликнул Лаврецкий, глядя в линзу. — Он… она, эта штуковина и вправду видит? Да тут силуэт лошади разглядеть можно четко!

— А если в бою, при свете луны? — спросил Тарновский.

— Тем более, — ответил я. — И главное, что не выдает себя ни огнем, ни звуком.

Они переглянулись. Ни один не улыбнулся, а только стиснули зубы.

— Этому есть место в каждой батарее, — сказал Лаврецкий. — Жаль, что в Петербурге снова в моде эти балетные генералы. Не поймут.

Через неделю из столицы пришел приказ. Кутузову предписывалось «сдерживать чрезмерное усердие некоторых сотрудников его канцелярии, выходящее за рамки губернаторских полномочий». Подпись была Аракчеева.

Иван Ильич в отчаянье выругался. Потом, улыбаясь, передал листок:

— Поздравляю, Гриша. Твоя работа дошла до двора. Жди теперь с моря погоды.

В связи с этим мы решили прекратить открытые демонстрации. Все уходило в подпольную школу при инженерной роте. Я составлял схемы, Игнатий Романович переписывал, Иван Ильич отправлял курьерами на Юг, в Киев, в Новочеркасск, где у нас оставались надежные люди. Там ведь был наш дорогой и отважный Платов. Пока Александр носился с идеями Священного союза и новыми европейскими интригами, мы здесь готовились к войне.

А зима ушла медленно. С первыми каплями марта, когда крыши начали шуметь, и по улицам потекли коричневые ручьи, Кутузов сказал за обедом:

— Слух идет, будто бы государь хочет отстранить Прозоровского. Может быть, нам снова предстоит возвращаться на юг. Или туда, откуда идет дым Бонапартия.

Иван Ильич кивнул, а я с облегчением выдохнул. Бумаги уже лежали в сундуке. Приборы упакованы в ящиках. Оставалось только ждать.

И, тем не менее, просыпаясь по ночам, я продолжал размышлять о постепенном переходе истории в другой виток эволюции. Мои приборы, мои усовершенствования, мои «невинные» предложения — все это, как я уже говорил, — начало нарушать хронологический поток событий.

Поначалу мне казалось, что все идет, как и должно было идти: Александр у власти, Кутузов в отставке, Наполеон в зените могущества. Но с каждым месяцем я все яснее чувствовал: даты начали смещаться. Не резко. Медленно. Но необратимо. Знание чертежей мастера-станочника одного из ведущих заводов страны, выуженные из будущего, начали менять прошлое. Для Кутузова, для Ивана Ильича, для всей Европы ничего не изменилось. Они шли от одного дня к другому, как будто все происходящее было естественным и неизменным. Но я-то знал. Эффект бабочки — вот он, во всей своей пугающей реальности возник в пересечении двух измерений. Все началось с легкого взмаха чертежного пера по бумаге, с незначительной поправки в пушечном расчете. И теперь по всей линии времени возникли микросдвиги. Они еще не слишком заметны, но они уже нарушили привычную орбиту истории. Возможно, как мне уже думалось в прошлый раз, я встречу Бородино раньше, чем оно должно случиться. Вопрос в том, каким оно будет теперь, в этом сдвиге истории? И что произойдет после измененного витка эволюции? Может быть, Александр падет не в Таганроге, а раньше? Может быть, Платов выживет там, где умер 15 января 1818 года в реальном ходе истории? Может, Кутузов станет не просто главнокомандующим, а тем, кто построит новую империю, незнакомую моему XX веку? А может, и я исчезну в обоих пространствах, когда нарушу последнюю константу?

…В тот же день, когда я ощутил первый холод нарушенного хода истории, пришло донесение с западных рубежей. Там, у Немана, в местечке Гродно, местные крестьяне схватили странного человека, выдававшего себя за французского картографа. На допросе он путался в показаниях, говорил с акцентом, а из его сумки достали свертки с тщательно нанесенными картами не только Литвы, но и глубже, вплоть до Смоленска. Слишком точными были эти карты, чересчур подробными.

— Он что, сам их рисовал? — удивился Иван Ильич, листая плотную бумагу. — Или у них там, в Париже, и вправду умеют чертить по приборам?

Я ничего не ответил. Второй раз за день в груди сжалось холодом. А Кутузов, уже не удивлявшийся ничему, хмыкнул:

— Все идет к войне. Этот наш Бонапарт, как я погляжу, готовится наперед, почти по-немецки, четко, но… с перебором. Рано еще для него. А может, и поздно уже. Кто их разберет, этих лягушатников.

Перевел взгляд на меня:

— Гриша, голубчик, свои чертежи пока не бросай. Все может пригодиться. Мне в этом году спокойной службы не видать, чую нутром.

Мои вечера теперь были не просто уединенными. Я работал в теле Довлатова, будто от этого зависело выживание не только мое, а всего временного потока. Разработки с каждым днем становились более сложными. Теперь сознание применяло память не только навыки станочника, но и разрабатывала новые идеи, которых я прежде не знал. Из-под линейки с циркулем выходили уже не просто улучшенные мушкеты, уже не только приборы ночного видения, а нечто гораздо масштабнее. Я начал проектировать новые лафеты для полевой артиллерии, подвижные, с системой компенсации отдачи. Это было еще грубо, немного недоработано, но я знал, что Иван Ильич с командой мастеров и умельцев поймет мои идеи, адаптируя их для своего времени. Изобрести самонаводящуюся ракету или авиационную бомбу мне мешало отсутствие знаний, но на уровне мастера-станочника я мог сконструировать что-то для артиллерии XIX века, а Иван Ильич умел воплощать эти конструкции в жизнь.

Когда я показал ему принцип нового затвора для пушек, он долго молчал, потом сказал:

— Вот ведь что… А ведь такое и не снилось нашим артиллеристам. Это не просто улучшение. Это… уже совсем новая пушка.

Я кивнул.

Это и была точка излома.

В начале марта, в один из холодных рассветов, когда над Неманом еще висели тяжелые туманы, в Вильно прибыл курьер с новой депешей. Кутузов читал е как всегда одним глазом, медленно, без эмоций, а потом протянул мне:

— Вот и подтверждение милый мой Гриша. Александр вызывает всю нашу контору в Петербург. Пишет: «Дорогой Михаил Илларионович! Возможно, скоро понадобятся ваши дипломатические таланты…» И так далее и прочее. О чем это говорит, голубчик?

И сам же ответил:

— А говорит это о том, что, помилуй бог, я наконец-то расцелую свою Катерину Ильинишну!

Ветер за окном качнул липу, и с нее слетела первая зеленая пыльца. Начиналась весна 1811 года. Все шло размеренно, уж слишком размеренно. Мы жили в Вильно уже почти год. Кутузов справлялся с губернаторскими обязанностями, нередко браня чиновников за нерасторопность, но в душе тосковал по фронтовой пыли и солдатскому строю. Вечерами подолгу сидел в кресле с рюмкой мадеры в руке, глядя в окно, а я все чертил и чертил, превращаясь из адъютанта в технического инженера. Все больше времени уходило не просто на схемы, но теперь и на вычисление формул. Просчитывал сопротивление металла, угол отклонения траектории, точку отдачи и способ ее гашения. Я уже не чертил наобум. Отныне я делал это как изобретатель-конструктор, опираясь на законы, которые еще не были здесь открыты, в этом измерении девятнадцатого столетия.

Иван Ильич заглядывал все чаще и уже не смеялся над моими чертежами. Теперь он садился рядом и брал лист в руки.

— А вот это, друг мой, ученый… — шутя, спрашивал он, показывая на подпружиненный клин у основания ствола. — Этим у нас гасить отдачу должно?

— Да, — кивал я. — Не полностью, но заметно. Выиграем по точности.

— А из чего кузнецы это выковать смогут? У нас таких сплавов нет.

Я улыбался.

— Пока нет. Но мы попробуем.

За стенами кабинета все было по-прежнему. Город, улицы, чиновничья переписка, крестьяне, недовольные налогами, дорожные ведомости и отчеты от губернаторских волостей. Но кое-что продолжало меняться. Очень медленно, я это чувствовал. Откуда у меня появилось такое чутье, сам не ведал. Казалось, Кутузов стал получать бумаги раньше срока. Почта, будто сама собой, приходила на день-два быстрее. Как-то раз он удивленно спросил:

— Да что ж это такое, помилуй бог? В Петербурге, что ли, у них теперь часы вперед пошли?

На дорогах стало больше движения. Курьеры сновали туда-сюда. Купцы шептали о новых пошлинах, торговцы в порту говорили, что французы в Германии ведут себя не так, как раньше. Где-то стало напряженнее, где-то, наоборот, подозрительно спокойно. В воздухе висела та самая невидимая вибрация, которая предшествует чему-то большому, но пока непонятному. Моя сущность человека двадцатого века в теле адъютанта Кутузова все еще не знала, куда ведет новая ветвь истории. Ее не замечали те, кто жил по обыденности, но я ведь был здесь чужаком не в своем измерении, верно?

И, словно в подтверждение моих ощущений, 5 марта пришло письмо с юга. Почерк был узнаваемый:

'Голубчик Довлатов!

Пишу из Новочеркасска. Ветер у нас стынет по утрам, а к полудню жарит. Гляжу я на твою штуковину для наблюдений ночных, и скажу тебе, что это чертовски удобно! Спасибо. Да и по мушкетам твоим солдаты с ума сходят. Хвалят, что точны, будто сам черт в прицел дует.

Враг пока дремлет. Но я, брат, чую, что с запада ветер крепчает. Тут нужен ты. Пиши, если еще что придумаешь.

Твой преданный,

Матвей Платов.'

Отложив письмо, поднес к виску ладонь. Матвей Иванович как всегда был верен себе. Откровенно не зовет в гости, но намекает.

Вечером, когда в доме уже стихли шаги и хозяин задремал в своем кресле, я снова разложил чертежи. На них была новая идея — не просто устройство, а платформа управления огнем. Прообраз будущей системы координатной привязки орудий на местности. Примитивно, через металлические рейки, отвес и угломер, но это было уже начало наведения. И когда я провел первую линию по диагонали листа, вдалеке раздался тихий, как щелчок, звук.

Что-то щелкнуло, но не в доме. Снаружи. Потом послышалось характерное карканье. Я поднял глаза. За окном плыло белесое небо весеннего Вильно. На нем медленно, с какой-то зловещей уверенностью, летела стая черных ворон.

В эту секунду я понял: история уже больше не будет прежней. Она стала убыстрять свой ход времени, благодаря моим разработкам.