Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 21

— Господин поручик, — прошептал знакомый голос.

Я обернулся. Люция томно и с поволокой лукаво блеснула глазами. Темно-синее платье, увешанное драгоценностями, позволяло видеть соблазнительный вырез на пышной груди. Волосы были уложены, как у французских актрис, а кожа открытых рук отдавала фарфором.

— Как баллистика? — спросила она, словно между прочим, будто обсуждали букет цветов.

— Все зависит от ветра, — ответил я, глядя ей прямо в глаза.

— А он, как известно…

— … всегда дует с запада, — закончил я.

В такте музыке наступила краткая пауза. Она кивнула едва уловимо.

— Пройдемте в соседнюю залу, я хочу вам показать одну прелестную гравюру.

Как бы ненароком вальсируя, огибая сверкающие золотом пары, мы продвинулись к дальнему краю зала, за занавес, где, по замыслу хозяйки, висели старинные изображения крепостей и осад. Один из листов изображал французскую батарею под Ульмом.

— Прекрасная техника, — сказала она, почти шепотом. — Но у вас она будет лучше.

Из-за ее плеча вышел незнакомец. Молодой, с темными усами, говорил с легким акцентом.

— Monsieur Dovlatov… Позвольте представиться. Марк Моне. Я инженер, не солдат и не шпион. Вы теперь связались с наукой, а она не знает границ. Мы не враги в ней, а всего лишь ученые.

Он слегка поклонился. Я тайком обвел взглядом танцующих пар, надеясь увидеть Резвого. Иван Ильич, беседующий у камина с каким-то генералом, кивнул, давая понять, что он все видит. Наш полковник пока был вне зоны моего зрения.

— Франция не ищет врага именно в вас, господин Довлатов. Мы ищем партнеров. Ваши чертежи уже изменили русскую армию, а если бы вы согласились работать с Парижем, Европа бы не вошла в войну. Ее можно было бы остановить. Вы понимаете это?

Я смотрел на него. Дамы смеялись, танцуя, офицеры приглаживали бакенбарды, оркестр начал играть мазурку.

— А если откажусь? — спросил я.

— Если откажетесь, тогда мы уйдем, а вернемся уже как враги. Но если вы скажете «да», вас не тронут ни в Петербурге, ни в Вене, ни в Берлине. Даже Лондон будет знать, что вы человек науки, на которого нельзя давить. Мы не хотим предательства. Мы хотим просвещения.

Достал записку, на которой я не увидел печати, а только три строки:

«Пароль: Париж — Весна. Если вы знаете, что делать, то подтверждение через Люцию. Вашим ответным знаком должна быть медная трубка».

Кивнув мне, поклонился Люции и исчез в группе танцующих пар.

— Не отвечайте сейчас, — сказала она, проводив его взглядом. — Просто потанцуйте с остальными дамами, — и тоже ушла в музыку, растворяясь в вальсе.

Я остался растерянным.

— Ты бледен, как тюлень без воды, — прошептал Резвой, подходя сбоку. — Что было?

— Франция предлагает… как бы это сказать, хм… Союз науки, что ли?

— Ха! Так это они так теперь зовут шпионаж?

Мы рассмеялись. Потом пили, потом танцевали каждый раз с новыми дамами. А когда поздно вечером покидали особняк, в руки мне сунули конверт. Служанка подала с поклоном, не сказав ни слова. Внутри был обрывок чертежа, наполовину исписанный формулами. На полях подпись: «R. G.» Рука, похоже, та же, что была на булавке.

Иван Ильич только хмыкнул.

Наутро Кутузов распорядился готовиться к отъезду.

— Здесь мы дольше не задержимся, батеньки мои. Места эти, конечно, хорошие, но время у нас такое, что в Москве долго жить, все равно, что на гнезде с гадюками сидеть. Пока еще не кусают, но уж виляют хвостами, право слово, голубчики.

— Документы собрал? — спросил Иван Ильич, проверяя мой стол.

— Собраны еще со вчера, — доложил я. — Лошади готовы. Маршрут через Волоколамск, Тверь, а там уж по погоде.

Резвой что-то записывал, держа перо между пальцами так, будто собирался им кого-нибудь ткнуть. Он теперь носил с собой и шифровку Платова, и бумаги по австрийским утечкам, все время говоря:

— Не дай Бог в дороге кто-нибудь нападет, так пусть хотя бы сгинем с пользой.

Выехали затемно. Лишь пару окон в доме светились, а остальной город спал под снежной ватой. Я обернулся в последний раз на особняк, где был бал. Он стоял пустой и тихий, как заброшенный театр. Казалось, что все было не со мной, а с кем-то другим, в том, моем измерении двадцатого века. А может, и не было вовсе, только приснилось. Но письмо у меня в кармане все еще шуршало, вызывая беспокойство. «R. G.»…

Чертовщина какая-то, а не инициалы.

Путь до Петербурга занял больше недели. Нас не торопили, но и не расслабляли по дороге. На каждом трактире, где останавливались, кто-то, как мне казалось, подглядывал, кто-то запоминал, кто-то вдруг оказывался «давним знакомцем» одного из денщиков. Глаза вроде были повсюду, черт их раздери. Когда-то следили аракчеевцы, потом были французы, а сейчас кто с этой чертовой меткой масонства?

— Опять этот с родинкой? — шепнул как-то Резвой, ткнув меня локтем, когда в третий раз за две версты нам попался один и тот же ямщик. — Или у нас тут карусельная дорога?

Я пожал плечами.

— Значит, кому-то мы интересны, — ответил за меня Иван Ильич.

Когда въехали в Петербург, было пасмурно. Каналы покрылись коркой, по льду скакали мальчишки с палками, а в кабаках уже обсуждали, в каком месяце пойдут на французов.

— В марте баталия начнется, — уверенно заявил один из офицеров, проходивший мимо в кофейной, где мы остановились погреться. — Или в апреле. Дальше нельзя, господа. Болота, знаете ли.

Я слушал и думал: Россия все еще живет по старым картам, а я уже в потоке времени движусь по новым. Вот только знаю ли я сам, куда двигаться дальше?

Между тем Кутузов по приезде распорядился:

— Завтра нанесем визит в Комитет. Надо знать, как там у министров дела. Погода у них нынче меняется быстрее, чем блохи на барбоске.

И отбыл в свой особняк, что перешел в его владение от Бибиковых, к своим домочадцам.

Мы разместились в старом доме на Мойке, где раньше обитали итальянские певцы. Теперь там был штаб. Иван Ильич, разумеется, первым делом снял сапоги, откинулся на диван и принялся разбирать мешок с бумагами. Резвой делал вид, что у него нет никаких чувств, кроме холода в ногах. Денщик подал таз с горячей водой. А я после ужина стоял у окна и смотрел, как по мостовой два мужика катят какой-то тяжелый ящик. Где-то лаял пес, где-то скрипела телега. Петербург жил своей жизнью.

Вечером появился курьер, зайдя в коридор уже без фуражки, в поношенном сюртуке, держа в руках печат Комитета.

— Господин Довлатов?

— Да.

— Это вам лично.

Я взял сверток. Бумага была перевязана черной ниткой, а внутри находилась записка с двумя краткими фразами:

«Париж — весна. Люция подтвердит».

Подписи не было. Только маленькая медная трубка, вложенная в уголок.

— Что там у тебя? — спросил Иван Ильич, войдя, жуя яблоко.

— Подарок с юга, — показал ему трубку.

— Не нравятся мне эти южане. У них ветер теплый, а взгляд какой-то холодный. Того и гляди, заморозят.

Я кивнул. А что, был какой-то выбор?

На следующий день в Комитете нас с Иваном Ильичем встретили без суеты, но у меня создалось впечатление, что с тем ледяным вниманием, какое всегда предвещает либо повышение, либо арест. Старый служитель с трясущимися пальцами принимал верхнюю одежду, Голицын записывал наши фамилии в журнал. По коридорам разносился запах сырой бумаги, чернил и озабоченности перед грядущими событиями.

Михаил Илларионович подъехал отдельно, отвязавшись от Прохора с грелкой и, как только вошел в зал, коротко бросил:

— Всех сюда, господа. Кто у нас нынче главный, тот пусть и выходит.

Из боковой двери показался господин в сером камзоле, с лицом, как по мне, явно просящим кирпича.

— Князь, у нас сведения…

— Я знаю ваши сведения, — отмахнулся Кутузов. — Пока вы их обрабатываете, французы готовят следующую стычку. Петербург у вас в снегу стоит, а надобно чистить, оборону усиливать, защитный вал возводить. И непременно по всему периметру. Я распоряжусь, а Григорий Николаевич Довлатов передаст вам чертежи обороны. Слыхали, как в кофейнях и кабаках судачат? Бонапартий целится на Россию. В Москве я уже отдал указания, теперича, соколики, возьмемся за град Петровский.

Грузно сел в кресло, кивнув мне. Я шагнул вперед, коротко поклонился.

— Господа, у нас есть новые данные по попыткам иностранных кругов получить доступ к техническим сведениям нашего ведомства. Пока они действуют аккуратно, через дипломатические маски, но это ненадолго.

— Конкретные имена?

— Пока нет. Но маршруты, по которым просачивается интерес, мы уже обозначили. Укрепить оборону Петербурга нужно не только на картах, но и на улицах. Отдельно по линии снабжения и чугунолитейным дворам. Особенно тем, что работают по новому артиллерийскому образцу.

Хотел добавить: «моему образцу», но сдержался. А хозяин добавил:

— И наладьте, черт побери, что-то вроде наблюдательной группы. Что мы все письма читаем, давайте уже, голубчики, и за городом следить.

Поднимаясь, завершил указания:

— И с личным составом поосторожнее, батеньки министры. Потому как утечки не из бумаг происходят, а из ушей, право слово.

С Люцией я встретился через два дня. Все было устроено так, будто мы случайно оказались в одном фойе на музыкальном вечере. Она держала кружевной платок, пахла жасмином и немного скучала — так, по крайней мере, мне показалось.

— Ваш ответ? — спросила она негромко, будто интересовалась, не подстыла ли закуска.

— Буду работать с вашими хозяевами, — сказал я, — но только если все пройдет через меня.

— Это как?

— Без посредников.

— Вам не доверяют?

— Пусть думают, что я доверяю им. Главное, чтобы мне позволили рисовать.

Она усмехнулась.

— А чертежи?

— Уже в работе. Новая подача с перегревом затвора. Очень эффектная, но в бою не работает, поскольку ствол забивается, и все летит к черту, простите.

— То есть вы даете им фальшь?

— Я даю им театр. Они ведь нам враги, по сути, верно? Вот пусть и думают, что я переметнулся в их лагерь. Пусть строят то, что не стреляет, а мы под шумок у себя будем готовить настоящее.

Она опустила глаза. Не знаю, что именно она почувствовала, одобрение или жалость? Может, ни то, ни другое.

— И вы не боитесь, что я им все расскажу?

— Не боюсь, — посмотрел я ей прямо в глаза. — Ибо чувствую, что между нами больше, нежели дружба.

— Вы правы, больше. Но они все равно поймут.

— Ну и пусть моя милая, — прижал я ее руки к груди. — Пусть поймут, когда уже будет поздно.

В этот раз встреча была короткой, я даже не успел ее поцеловать. Передав первые ложные чертежи разработок, я поспешил к себе в подвал лаборатории, где хранились мои наработки. В эти дни я вновь вернулся к идее фонаря. Он все еще работал, правда, недолго, и с перебоями, так как внутри был импровизированный гальванический элемент, собранный из меди, цинка и слабого раствора уксуса. Это не было батарейкой, как сказали бы в моем времени двадцатого века. Это было своеобразной попыткой поймать «молнию в банку».

Рядом с фонарем лежал стеклянный шар, внутри которого я собирался закрепить вращательную катушку и кусок магнита. Если дать движение вручную… хм, быть может, искру можно будет подать не только на спираль, но и когда-нибудь на что-то большее. Электричества-то еще нет в этом времени, верно?

Кутузов, заглянув в мастерскую на следующий день, долго смотрел на блестящий цилиндр, похожий на игрушку.

— Это и есть твоя новая пушка?

— Нет, Михаил Илларионович. Это то, чем мы будем светить в темноте.

— Светить?

— Не свечой. Электричеством.

— Что за слово такое, соколик? Ухо режет.

Я засмеялся.

— Режет. А потом полюбится.

Он прищурился:

— А ты пока никому не говори. Не можно, чтобы опять к нам прицепились ищейки. Пусть думают, что ты опять про свои болванки сочиняешь.

— Даже Люции?

— А тут, батенька, уже твое личное дело. Гляжу на вас, голубков, и сердце радуется. Но не забывай, что сия очаровательная барышня из другого нам стана.

Между тем снег в Петербурге все не прекращался. Столица, казалось, дышала через плотно закрытые окна. Слухи о наступлении Наполеона появлялись и исчезали. Кто-то шептал, что весной граница двинется. Кто-то, что французы уже купили половину Бундестага. А я сидел в кабинете, где передо мной лежал лист. На нем я разрабатывал новый проект примитивной лампы накаливания. Чем черт не шутит, а вдруг это будет началом нового витка эволюции? Вдруг после всех моих военных разработок, что уже стали внедрять в войска, эта лампа создаст альтернативное русло в ходе истории?

Над этим стоило поразмыслить.

В следующий раз встреча с Люцией произошла не на балу, не в приёмной и даже не на прогулке. Все устроили через антикварную лавку у Сенной, где торговали, казалось, всем, кроме книг. В витринах лежали сломанные глобусы, обгоревшие карты, ветхие парики, коробки с пуговицами, перья павлинов и рамки от давно умерших портретов. Люция стояла у полки с фарфоровыми фигурками.

— У вас есть что-то для меня? — спросила она, не поворачивая головы.

Я извлек из кармана плотный конверт. Бумага была пожелтевшая, старая, и по краям нарочно надорвана, чтобы «там», в неприятельском стане, создалось впечатление ее ценности.

— Подача нового типа. «Система отталкивания на подпружиненном срезе».

— Работает?

— Работает великолепно. Только… один раз, — усмехнулся я. — Потом вся конструкция заклинивает, и если кто дерзнет применить ее в полевом бою, то весь расчет останется с носом. Ну, вы меня понимаете.

Она приняла конверт, спрятав за веером.

— Мои хозяева недовольны, что вы держитесь в тени.

— Идеальный агент, милая Люция, этот тот, кого считают глупцом. Пусть думают, что я чертежник и больше ничего.

— А если они решат, что вы опасны?

— Тогда я уже буду не нужен. А пока пусть строят.

В эту секунду мне удалось ее чмокнуть в щеку тайком от покупателей. Хихикнув кокетливо, ангельское создание попрощалось со мной, напоследок сжав руку. А для других мы просто разошлись в разные стороны, как будто нас и не было.

Вечером я вернулся в мастерскую. В ней как всегда пахло лаком, древесиной и той особенной пылью, которая остается после новых изобретений. Полковник Резвой сидел у печки, растирая ладони.

— Ну что, батенька, пора бы уже удивить меня. Сколько можно возиться с этой блямбой?

— Не блямба, а лампа, — сказал я, поправляя медную оправу. — А вот и наш источник.

Я повернул ручку динамо-машины — ту самую, что собрал из железных обломков, старого якоря и проволоки, которую выпросил у одного почтенного немецкого часовщика. Шарик из темного стекла внутри засветился. Сначала робко, как искорка, потом все ярче и ярче. Вольфрамовой нити в этом столетии еще не было, но у меня был закопченный угольный стержень, вот он и зажегся.

— Матерь Божья, — прошептал тот, отшатнувшись. — Да вы, сударь, прометеевы дела творите…

— Пока еще нет. Пока только искра. Но скоро она будет светить дальше, чем можно будет увидеть.

— Господи Иисусе, — оглядываясь и крестясь, ушел он к себе. — Это ж надо такими бесовыми идеями отравлять себе душу…

Я чуть не взорвался от хохота. Маленькие пляшущие тени от примитивной лампы, впервые примененной в девятнадцатом веке, заставили меня вспомнить свою дочь и милую сердцу супругу.

С тем и лег спать.

А под утро Иван Ильич сунулся ко мне с кипой бумаг, в которых едва ли не половина была с сургучом и гербами.

— Матвей Иванович Платов наш отписался! — объявил он торжественно. — А коли уж Платов пишет не Кутузову, а тебе, братец, то дело не к добру.

Письмо было написано торопливо, неровно, словно писал он верхом, на скаку, да еще в бурю. Бумага пахла дымом.

'Григорий Николаевич,

Имею причины думать, что чертежи ваши не только попали в руки австриякам, но теперь у французов. Не исключаю, что среди поставщиков казенных металлов завелся у нас расхититель. Сдается мне, поручик Рейманов, замешан. Проверь при случае, братец. Между тем спешу сообщить, что у меня появились толковые казаки, перехватившие кое-кого на границе. Но нужен ты. Срочно. До весны успеть надобно бы, а то Бонапарт уже свое рыло показывает.

Прилагаю вырезку с подписью: узнаешь ли почерк?

— Твой Платов.'

Я разложил письмо, а к нему был приколот кусочек бумаги, иссеченной, будто вырезанной из старой записной книжки. Почерк был тот самый, что вел нас по следам булавки и формул: «R. G.»

Рядом стоял Голицын, только что вернувшийся от Кутузова. Погоны покрыты инеем, будто он пешком дошёл от Коломяжского леса.

— Его сиятельство велел вам немедля явиться. Недоволен, что письмо шло не через Штаб.

— А вы объяснили ему, что это письмо не для всех глаз? Я все равно бы ему показал.

— Объяснил. И заодно получил за вас нагоняй. Впрочем, Михайло Ларионыч улыбался, так что, видать, втайне гордится, я полагаю.

Хозяин принял меня при закрытых шторах. На столе рядом с ним лежал журнал наблюдений за передвижениями полков. По этим бумагам мне уже было видно, как новый виток времени начинает ползти по реальности. К примеру, многие соединения, что по официальным приказам должны были оставаться еще в Киеве или Могилеве, теперь по данным были уже у Вязьмы. И это, заметил я про себя — в январе! Видать, значит что? Значит, хронология продолжала смещаться вперед. Календарь обгонял сам себя по событиям.

— Петербург не готов к обороне, — бросил он взгляд на меня. — Не верят, дармоеды дворцовые. Думают, с первыми подснежниками все само собой рассеется. Потому и нужно, чтоб ты, Гришенька, подготовил оборонительные мастерские здесь, на Васильевском и на Фонтанке. Да чтобы в срок, голубчик. Чтобы, понимаешь, до марта.

— Мы едва собрали нужное по списку, Михайло Ларионыч. А к нам теперь все больше являют проверяльщиков.

— Это потому, что на вас с Иваном Ильичем донос.

— Ах, вот как?

— Синод интересуется, отчего это у вас по ночам горят странные огни и стекла вибрируют.

— А что мне отвечать?

— Отвечать не тебе, соколик мой ясный. Отвечать приходится мне.

С тем и отпустил, кивнув напоследок:

— Как изобретешь эту светящую комету у себя на столе, то мне не забудь показать. Глядишь, и глаз вылечится от дивного света…