Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 18

— Ревизия на артиллерийских складах. Распоряжение господина Аракчеева.

Я невольно переглянулся с Иваном Ильичем.

— Вот и ветерок перемен подул, батенька, — молвил он тихо.

— Началось, — пробормотал Резвой, стоявший у карты. — Бесы их проглоти, этих чиновников.

— Что доложить его превосходительству? — поинтересовался посыльный, явно из числа аракчеевских лазутчиков. — Будут ли комиссии предоставлены ключи от складов?

— Будут, голубчик. Всенепременно будут, — отпустил его Иван Ильич.

С утра втроем выехали на склады. Здание на Васильевском острове выглядело обыкновенно: известка сыпалась, стража в караулке пила бурду, но в подвалах находился совершенно новый мир в виде ящиков с опытными образцами, моими схемами и расчетами. Те самые «непонятные железяки», как выразился недавно один штабной чин.

Ревизию вел статский советник с дрожащими руками и пером, которое не отпускал даже при разговоре. За ним стояли двое младших, похоже, что из гвардейских. Оба рослые, с усмешками на лицах. Принимали объяснения со скукой, как будто ждали лишь повода поставить «не одобрено».

— Что это? — ткнул советник пальцем в проект нарезного ствола.

Я объяснил спокойно.

— Проект усовершенствованной нарезки, рассчитанной под облегченный снаряд. Начальный расчет позволяет выиграть дальность на триста саженей.

Патентованной системы, конечно, не было, да и что тут патентовать в 1811 году? Я же не в своем двадцатом столетии, верно?

— А кто вам позволил тут проводить опыты с казенной медью?

— Разрешение штаба при Кутузове, подпись генерал-интенданта. Хотите копию?

Не захотел. Лишь поджал губы и отметил что-то в журнале дрожащим пером.

Я стоял спокойно, но чувствовал, как Резвой позади напрягся, словно ждет команды на бой. Михайловский‑Данилевский вошел чуть позже и, по-своему аккуратно, но с напором, предложил членам комиссии зайти «в канцелярию для чая». Нас спас не чай, разумеется. Нас спасла поддержка Кутузова, и, может быть, молчаливая протекция одного-двух влиятельных людей, которых зацепила мысль о новой артиллерии.

Когда комиссия отбыла, не найдя никаких веских доводов прикрыть мою «лавочку», как в шутку называл мастерские Кутузов, мы собрались у него в кабинете.

— Ну что, обошлось? — спросил он, нюхая щепотку табаку. — Чего там наш любимец граф Алексей Андреевич хочет узнать? Что ты, Гриша, собираешься изобрести такую пушку, что разнесет Париж с берегов Невы?

— Пока что пушку, которая поможет остановить тех, кто уже движется к Неману, — ответил я, не поднимая глаз.

— То-то и оно, — пробурчал Михаил Илларионович. — Он бы хотел, чтоб мы воевали по уставу, штыком да молитвой. А мир уже другой. Помилуй бог, этих чиновников в Петербурге, как блох на барбоске.

Где-то вдалеке в комнате часы пробили восемь.

— Будь осторожен, — добавил он спустя паузу. — Аракчеев не чета Наполеону. Он не воюет, он строит. А стройка у него всегда начинается с того, что сносится все, что не по его указу.

На следующий день, среди утренней корреспонденции, я нашел письмо от Платова. Почерк был узнаваем, с размашистой подписью:

' Григорий Николаевич!

Получил твой механизм с зеркалом. Показал старым казакам, так они, черти, удивились.

Один говорил: «Такой штуковиной черта на небе поймаешь».

Ты, брат, дело делаешь. Пиши еще, и если решишь вырваться, то место у нас для тебя всегда найдется.

— Твой, Матвей Платов .'

Я долго держал записку в руках. Невольно задумался: что, если бы тогда, весной, поехал к нему, оставил бы все это?

А потом взглянул на стол, где чертежи нового лафета уже высыхались чернилами. Нет, теперь уже поздно что-либо менять.

Петербург дышал напряжением. В кабаках говорили о грядущем. На набережной курсировали патрули, в министерствах крутился тот самый ветер перемен, а в мастерских, заводах, в подвалах, где молчали станки и стояли коробки с гравировкой «Довлатов–1811», уже рождалось нечто новое. Не было грома. Не было салюта. Только нарастающее ощущение, будто лед под ногами начинает медленно, очень медленно трескаться.

Ревизия на артиллерийских складах оказалась не просто формальной проверкой. Скорее, это была та самая крупица пороха, которую при должном скоплении тепла и давления можно обратить в воспламенение. И кто знает, вспыхнет ли он, этот порох? Во всяком случае я держал ухо востро.

Спустя несколько дней меня проводили внутрь через нижние ворота Артиллерийского департамента на Литейной. Миновав два кордона и глухие своды, где пыль лежала в ладонь толщиной, я оказался перед сержантом особой инспекционной части.

— Приказ от командующего обороной, — коротко бросил сопровождающий.

Сержант вытянулся в струнку, отдал честь. Двери распахнулись, и спертый воздух складов ударил в лицо. Пахло древесиной, сухой смазкой, кожей и солью. Картечь, ядра, лафеты, ржавые огнива, списанные фитили, аккуратно сложенные пороховницы и два новых ствола, что блестели у дальней стены — это было то, ради чего я пришел.

— Вы первый, кто интересуется этими образцами, господин поручик, — раздался голос из тени. Из-за полок выступил писарь в нарукавниках, с толстым гроссбухом под мышкой. — Старая партия всяческого хлама. Но есть и что-то подходящее.

Я посветил карманным фонариком своего образца, при виде которого у архивариуса поползли вверх брови. Такие фонарики мы не запускали еще в серийное производство. Их имели только самые близкие в окружении хозяина. Наведя луч, я посветил на штабеля. Один из стволов был гладкоствольным, но чуть удлиненным, с особым раструбом. Еще не нарезной, но уже намекал на будущие системы Грайбовля и Круппа. Метка на клейме гласила: «Опытное. Утверждено К–Д».

— Проверяли на учебном полигоне, — покопался в гроссбухе писарь. — Дальность выстрела до тысячи пятисот шагов. Прицельность выше обычной гаубицы. Взрывоопасность на среднем уровне. Отклонения в пределах одного деления по круговому сектору. Но вот что странно…

Он замолчал и снял с полки коробку с обломками шрапнели.

— Это вытащили из бруствера. При взрыве осколки распределяются иначе, не как у старых зарядов. Словно бы разброс не хаотичный, а направленный.

Я вздохнул. Не все из будущего можно было воспроизвести здесь и сейчас, но даже эта простейшая конструкция, с точно обработанными шрапнельными гильзами, уже меняла ход сражения. Главное, подбираться ко всему медленно. Постепенно. Без рывка, чтобы не испугать тех, кто и так сомневается в каждом шаге.

— Передай Михаилу Ларионычу, — сказал мне Иван Ильич, — что для массового выпуска нужно выделить еще хотя бы два токарных станка и пару десятков учеников. Я сам проверю подготовку мастеров. Без этого даже чертеж не спасет.

В тот же день вечером, когда я вернулся в квартиру на Шпалерной, где мы теперь жили с Кутузовым, пришла политическая сводка. Принес ее новый офицер из канцелярии, адъютант в ранге поручика, с тонкими пальцами и лицом человека, привыкшего не спорить, а фиксировать.

— Имя твое как, братец? — спросил Михаил Илларионович, оглядывая его поверх очков.

— Князь Александр Дмитриевич Голицын, Ваше Сиятельство. По ведомству назначен временно в ваше распоряжение, — отчеканил тот, чуть склонив голову.

Имя было известным: все-таки ветвь от главной фамилии, вероятно, младший сын откуда-то из провинциальных гнезд. Но в глазах читался ум и предельная осторожность. Такими и надлежало становиться тем, кто окружал моего хозяина в столице. Особенно теперь, когда бродят всякие там «аракчеевы»…

— Уж прямо-таки и князь-батюшка? — пошутил Михаил Илларионович. — Скока годочков-то стукнуло, соколик?

— Двадцать четыре, ваше высокопревосходительство.

— Можно по имени отчеству, голубчик. В кругу близких я лишь старше тебя по званию и по возрасту.

— Так точно.

А у меня промелькнули воспоминания. Двадцать четыре. Именно столько мне было, когда я, еще вестовым, а потом ординарцем, впервые появился в теле Довлатова, когда хозяин был еще капитаном. Божечки, сколько времени-то утекло! Как там в моем мире жена и дочурка? Все еще проживают тот день, когда меня затопило волной? Сколько там пронеслось минут, в то время, как тут миновали уже десятилетия. Канули в вечность Екатерина с Потемкиным. В небесную высь вознесся Суворов. Проломили табакеркой затылок государю Павлу Петровичу. На престол взошел Александр, а я…

А я все еще здесь.

В донесении от внешней разведки, полученной из штаба, говорилось о сближении Франции с Австрией. Вена молчала, но мобилизация шла. Пруссия лавировала — в Берлине вновь вспыхнули слухи о возможном «восточном союзе» с Наполеоном. Александр тихо сидел в углу. Но тишина в Петербурге была обманчива. Как по мне, то она скрывала явную неготовность к каким-либо военным действиям.

Письмо Платова доставили на следующий день. Круглая сургучная печать, донской орел. Внутри всего несколько строк, адресованных командующему:

«На рубежах беспокойно. Французские офицеры замечены в Бессарабии под видом купцов. Пришлите распоряжения» .

Было и второе письмо, лично мне:

«Дорогой друг и соратник, донские казаки в недоумении: порох твоих гранат, что мы получили через Инженерный департамент, слишком чувствителен. Сработал в конном строю, ранил троих. Нужно разъяснение. Быть может, партии подменили?»

Я чертыхнулся. Это несло угрозу не только технике, но и мне. Ошибка с калибровкой или снаряжением могла стать поводом для новых проверок.

Кутузов отложил письмо, с минуту сидел молча. Потом взял перо и, не спрашивая никого, начал писать ответ.

— Аракчеев все еще молчит? — спросил я тихо.

— Молчит, — кивнул он. — Но это не значит, что он спит.

Мы оба понимали, что 1812 год будет встречать нас новыми грозными событиями.

Мороз в тот год пришел в Петербург рано. На полигоне, где раньше гулял только ветер с Невы, теперь грохотали холостые заряды. Пламя вырывалось из жерл опытных орудий, отзываясь эхом по снежным крышам казарм. Мы с Резвым стояли в стороне, наблюдая.

— Подача заряда! Поджига-ааай! — командовал унтер-офицер.

БА-ААМ! — шарахнуло выстрелом.

— Пер-резарядка!..

Резвой, обмотав лицо шарфом, наклонился ко мне:

— Лафет все еще уводит влево, Гриша. При полной отдаче, как я разумею, сдвиг на полтора градуса.

— Пропорцию клина изменим. Крепеж в заднем узле поправим. Я чертежом ночью займусь. Иван Ильич, находясь рядом, наблюдал, как дым оседает на снег. Обучение артиллеристов шло быстрее, чем я надеялся. Старые расчеты, привыкшие к пудовым ядрам и медленному темпу стрельбы, сперва смотрели косо. Но когда на учениях новая пушка условно «пробила» щит на полтора кабельтова дальше, чем аналогичная гаубица, даже хмурый прапорщик Ляпунов закусил губу, хмыкнув в кулак:

— Да это ж… прямо как по-книжному! — пробормотал он. — А книги эти, видать, у вас какие-то… м-мм… заморские, чтоли-ца?

Чем больше шло учений, тем меньше становилось у нас врагов на нижних ступенях армии. А вот сверху…

Слухи о «новом заведении», где артиллерию обучают по каким-то «другим способам», дошли и до тех, кто считал себя наследниками строгого порядка еще павловских времен. Начались странные визиты. На третий день пришел подполковник Сиверс, такой себе важный чин из инспекторского корпуса, с манерами гордого следователя.

— Вам, господин Довлатов, не кажется ли, что вы излишне опережаете действующие уставы? — спросил он в лоб.

Я посмотрел на его мундир, на нахальную улыбку.

— Мне кажется, господин подполковник, что устав, это средство, а не цель. Уставы пишут на бумаге, а порох пишут пламенем. Пусть решает Кутузов.

Он ушел, ничего не ответив. Но вскоре мне передали, что в Гвардейском корпусе обсуждают «влияние Довлатова» на старую артиллерию. А откуда-то из-за канцелярских перегородок снова начала звучать фамилия Аракчеева. Звучала тихо, с угрозой.

Кутузов все чувствовал без слов.

— Будем держаться середины, голубчик, — говорил он. — Не ты первый, не ты последний. Вон, Платов по-своему реформацию заводит. На юге все донское казачество перестраивает по его разумению. А нам нельзя спешить. Пускай говорят. Главное, чтобы Бонапартий не успел раньше.

Как всегда в таких случаях я ловил себя на мысли, что живу одновременно в двух временных потоках. Один здесь, с запахом селитры, голосами солдат и тревогой ночных депеш. А второй как раз тот, прежний, где под ногами шуршал теплый песок, и дочка бежала мне навстречу с криком: «Папа!». Я чувствовал это интуитивно, всем телом.

Вот это-то и пугало.

…Между тем, к декабрю 1811 года пришло первое по-настоящему опасное известие.

Поручик Голицын передал записку от камер-юнкера с Мойки:

«Собирается тайное совещание. Повеление — быть Кутузову в Зимнем дворце в ближайшие дни. Григорий Николаевич с ним».

— Ну вот, Михайло Ларионыч. Просили помощи в комитете, а теперь нам по шапкам дадут, — только и сказал я, прочитав.

Кутузов молчал. Потом затушил свечу и, не глядя на меня, бросил:

— Значит-ца сложим мешки, соколик мой ясный. Завтра выезжаем в Таврический. С докладом. А дальше, как Бог даст.

Утро, когда мы выехали, выдалось хрустким, будто лед трещал прямо в воздухе. Сапоги скользили на мраморе парадного крыльца, и денщик Прохор, чихнув в меховую варежку, проворчал:

— Мороз не по погоде. Прямо, как перед бедой, прости нас господи.

Кутузов, кутаясь в шубу, только буркнул:

— Перед бедой, или перед шапкой Мономаха. Не богохульствуй, Проша.

Таврический дворец больше походил на неприступную батарею, чем на здание собраний. Стража у ворот была утроена. Лейб-гвардейцы стояли по стойке «смирно» даже не для вида, а по-боевому, будто ждали не гостей, а новый пугачевский мятеж.

— Что они тут, на заседание идут, или на штурм? — прошептал мне на ухо юный Голицын.

— Помолчите, князь, — отрезал я. — Тут каждое слово, как гвоздь в гроб.

Нас провели через парадные, потом мимо голубого зала, пригласив в небольшую комнату с тремя креслами и письменным столом. Там уже сидел камер-юнкер с белым, как мел, лицом. Под глазами набухли синие мешки. Он что-то быстро чертил в записной книжке и только кивнул на нас. Не прошло и минуты, как открылась внутренняя дверь.

Аракчеев…

Вошел тихо, почти бесшумно. Ни сапоги не звякнули, ни шпоры. Только холод потянул из-за его плеч, будто затащил с собой сквозняк из другого мира.

— Михаил Илларионович. Григорий Николаевич, — произнес он с наигранной лаской, почти не разжимая губ. — Государь требует отчета. И разъяснений. Смею полагать, не только в военных делах.

Разговор, который начался, был не допросом и не аудиенцией. Это была расправа, замаскированная под беседу. Аракчеев говорил ровно. Мы отвечали таким же тоном.

— В Петербурге растет беспокойство, — будто бы делился он сокровенным. — Готовятся списки на перераспределение производственных мощностей. Фабриканты жалуются. Указов не было, а оборудование исчезает с винтовочных мастерских. Кто подписал? Кто одобрил?

Я выпрямился.

— Подписал я. По приказу генерал-губернатора Кутузова, с приложением проектов, утвержденных ранее комитетом министров.

— Проекты? — Аракчеев чуть прищурился. — У нас ведь, Григорий Николаевич, не все в государстве проекты бывают одинаково допустимы. Особенно когда речь идет о нестандартных боеприпасах, не прошедших испытаний. Или, хм-м… скажем, о людях, которых вы лично приставили к сборке, минуя утверждение.

— Это что же, Прохора, что ли, приплели? — не выдержал Кутузов.

Не удостоив ответом, Аракчеев перевернул лист на столе:

— Где был произведен заряд пороха, приведший к ранению в Гатчине?

Я молчал. Он знал. Я тоже знал.

— В каморке при Ижорском цехе, — сказал я. — Заряд производили по моей формуле, но в нарушение инструкции. Испытатель нарушил порядок.

— А формулу вы откуда взяли, господин Довлатов?

И вот тут я почувствовал, как все стало на ребро. Он не спросил: «Кем утверждена?» Он спросил: откуда я ее взял. Как будто знал, что ее нет в официальных бумагах.

— Собственная разработка, — ответил я после паузы. — Опирался на принципы гидродинамики взрыва. И на анализ баллистических таблиц, которые…

— Которые еще даже никому не известны в нашем мире, — закончил он за меня. — Вот в чем беда, господин поручик. У вас знания идут быстрее приказов. А у нас наоборот. И откуда такое клеймо на изделиях: «Довлатов-1811», позвольте узнать?