Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 23

В следующие дни, когда армия стояла у Дриссы, от курьеров и ямщиков слышали одно: Наполеон якобы перед войной отправил в Россию сотни шпионов, ведь недаром во многих городах прошлым летом возникали пожары. Шпионов достаточно развелось всюду, и первым из них упоминался Барклай де Толли. Иван Ильич даже хохотал по этому поводу, а Резвой шутливо крестился. Вот тут у меня в плане истории был пробел. Я не помнил из школьных учебников, чтобы Барклая обвиняли в шпионаже. Да и какая редакция моего времени рискнула бы издавать такие нелепые слухи, тем более в школьной программе? Позднее, когда я там, в своем времени, что-то мельком читал про Кутузова, мне тоже не попадались такие выводы. Но, оказывается, они тут ходили среди народа. Поговаривали, что с каким-то полком все время шла женщина. Один солдат вздумал на привале приударить за ней, хотел обнять, женщина стала вырываться, платок съехал с головы, и солдаты увидали, что у женщины голова-то стриженая. Ее схватили и обнаружили: это мужчина…

— Будто бы Барклай в платье, — судачили люди.

— Ага. И в лаптях на босу ногу.

— А куда бежал-то, дядя?

— Не бежал, малец, а шпионил. Бонапартий его прислал, значит-ца, государя-то нашего обмануть.

— Скажешь тоже, дядя. Барклай, он же при армии, какое там платье?

После таких разговоров на улицах Михаил Илларионович с досады не прикасался к карте. А теперь глянул. Разрыв между двумя нашими армиями с первоначальных ста верст уже достигал трехсот! Мне вспомнилось, как в одном вестнике Наполеон хвалился перед Европой: «Барклай и Багратион больше не увидят друг друга!»

— Удастся ли Петру Ивановичу прийти раньше французов в Минск? — спрашивал ни у кого Кутузов, как бы размышляя с самим собой.

В июне над Невой стояла атмосфера, как перед грозой. Протоколы, слухи, бульварные листки переполнились разговорами о войне, о полках, стянутых к западным губерниям, о Наполеоне, чье имя звучало теперь не как титул, а как заклятие. И хотя формального объявления еще не случилось, многие, особенно те, кто сидел в кабинетах, уже не сомневались: грянет, да еще как грянет! Война уже началась.

Из Литвы, с Волыни, шли рапорты, перехваченные послания, тревожные намеки купцов, французские деньги в руках польских агитаторов. Все это и многое другое сыпалось к Кутузову, как крупа в решето. А он знай, да отсеивай слухи. К тому же у нас было беспокойство того, что должно было развернуться в тылу, в самом сердце империи, под самой канцелярией. Уже давно кое-что из разработок, что мы с Иваном Ильичом пробовали скрыть под благовидной надписью «экспериментальные образцы», начинало вытекать наружу. Письмо от Платова только подтвердило: в Туле был замечен человек с чертежами новой артиллерийской системы, пусть и искаженными. Как он туда попал, этот человек кто его провел, так и осталось неведомо, но Иван Ильич не сомневался, шутя:

— Просачивается что-то, братец. Может, и через меня. Может, и не только через меня, а и от нашей челяди. Вон, гляди, Нечипор или Маринка. Ну, чем не французские лазутчики?

Спустя день мы с Кутузовым прибыли в Министерство на экстренное заседание Комитета. Голицын шагал рядом, в новеньком мундире, но с видом, будто его повысили до генерала. В зале уже гудели, перешептывались, писали записки и разрывали их тут же, боясь аракчеевских ищеек.

— Государь не высказывается прямо, — говорил кто-то в углу, — но ясно, что приказ войскам будет вот-вот. К тому ж, господа, по данным разведки, во дворце снова зашевелились австрийские подручные. Не забыли старые союзы.

Кутузов, как всегда, молчал, сжимая в пальцах табакерку. Лишь когда слово дали ему, поднялся и, не взяв с собой ни одной бумаги, произнес:

— Милостивые государи, Петербург не только столица империи. Это знамя. Не дадим дрожать нашему стягу. Усилим внутренние кордоны, наладим инженерные работы, как я уже приказывал дважды. Господин Довлатов, — обратился он ко мне, — составьте список производств, пригодных к немедленному переходу на оборонные нужды. — Подмигнув едва заметно, тихо добавил. — В том числе и твои нужды, голубчик.

Когда вернулись, то сразу спустились с Иваном Ильичем в мастерскую. По настоянию хозяина, к нам приставили еще двух денщиков, но я отправил их в дальнюю комнату, где можно было считать гайки, пока мы перебирали проекты.

— Второй чертеж? — спросил Иван, кладя на стол тонкий рулон бумаги. — Перепроверил?

— До тошноты. Если они и соберут это, их пушка не выстрелит. А если и выстрелит, то попадет не туда.

— Славно, батенька, славно. А теперь пора думать о твоем чудном светоче. Что, если применить такие в войсках? По ночам будет светить солдатам колдовским огнем.

— Нету тут колдовства, Иван Ильич. Я же говорил, простая физика.

— Сия наука нам недоступна, братец. Тебя бы в Академию княгини Дашковой, да поздно уже. Почитай, ты второй Ломоносов у нас отыскался.

Мы подошли к деревянному ящику, в котором, скрипя валами, вращался маленький ротор, что-то подобие динамо-машины. Я присоединил пружинный механизм, завел ручкой, как часовой корпус, и направил ток на проволочную спираль, вбитую в обернутую стеклом медную рамку.

— Готовы? — спросил я, улыбаясь. — Век ламповых ночей наступает! (И откуда взялась такая лирика, черт побери?)

— Дуй, сокол, — сказал тот, отступая к стене.

Я повернул ручку: БАЦ!

Спираль сперва потемнела, потом зашипела. И вспыхнула. Слабый, но настоящий свет пролился на рабочий стол. Тень от отвертки дрожала на стене как солнечный зайчик.

— Мать честная, — выдохнул Иван Ильич, — да мы… да мы сейчас чертей к Пасхе выведем!

— Ур-ра-а! Получилось!

Мы смеялись.

А под вечер, когда в мастерской я остался один, вернувшись за забытой папкой с формулами, вдруг заметил, что входная дверь приоткрыта. Сквозняк? Вроде нет. Значит, кто-то здесь был посторонний, пока я отлучался. На столе ничего не тронуто, ни лампа, ни чертежи. Лишь на полу, между двумя ящиками, что я сам сдвигал днем, лежал предмет. Маленький, круглый, блестящий.

Я поднял его. Вот черт! Монета. Французская. На одной стороне изображение Марии-Луизы в профиль, а на другой герб императора. И дата: «1813».

Я замер. Ни в нынешнем году, ни, тем более, в этом месяце такой чеканки быть не могло. Это просто абсурд! Этот предмет противоречил всем законам природы, если, конечно, не был подделкой. А может…

А может, Наполеон уже стал чеканить наперед, на следующий год, уверенный, что и в будущем он будет императором?

— Ну, значит, я не один с грядущим на короткой ноге, — прошептал я.

И выключил лампу.

Тьма окутала мастерскую. Снаружи, из-за угла, брезжил поздний петербургский свет. Я бросил последний взгляд на блестящий металл и спрятал монету в записную книжку, в тайник под кожаным клапаном. Подумал, пусть лежит, как напоминание, а может, и как предостережение чего-то непонятного для меня.

А наутро я не успел добраться до завтрака, как меня окликнул в передней Нечипор:

— Господин Довлатов, к вам посетительница. Просят, значит-ца, принять, Говорят, по делу важному, не откажите.

Я вышел, на ходу поправляя сюртук. На пороге стояла та самая Люция, что покинула Петербург, не простившись. Взгляд был спокоен, почти равнодушен, но губы дрожали, будто решалась что-то сказать, но сдерживалась, храня чью-то сокровенную тайну.

— Простите меня, Григорий Николаевич, что так внезапно уехала. Хозяева вызвали в Вену, куда я отвезла ваши чертежи. Не было времени даже проститься.

— Прошу вас, не стоит, — поклонился я в ответ, предложив кресло. — Могли бы хотя бы ради нашей дружбы записку какую оставить.

— За мной следили.

Я кивнул, присаживаясь напротив. Стук часов в коридоре отбил восемь раз.

— Я не знала, передадут ли меня обратно. Венские… мужи науки — они… не всем довольны. Ваш чертеж, он вызвал споры.

— Споры? — переспросил я.

— Некоторые сочли его подделкой.

— Но ведь именно этого мы с вами и хотели. Пусть гадают. Пусть мечутся. Пусть собирают пушку, что не выстрелит, и лампу, что не зажжется. Вы же знали об этом, и все же вернулись, — произнес я, стараясь держать голос ровным. — Значит, спор решен?

— Не совсем. Но… — она достала из сумки тонкий лист пергамента. — Мне поручено передать вам вот это.

Бумага была парижского отлива, водяной знак с лилией, углы чуть опалены, как будто торопливо вытянуты из пламени. Пахла горьким воском и сырой кожей, будто это письмо провело ночь в походной сумке на привале. Слова были начертаны тем самым причудливым, сухим почерком, что я уже видел однажды, на клочке бумаги с припиской «R. G.»

« Нас интересуют новые проекты, созданные вами. Не во вред вашей державе и не военные, а научные. Если потребуется, оплатим золотыми франками. Ваши зачинания в науке могут вывести ее на новый уровень. Не откажите в удовольствии. Тайные друзья по науке. R. G.»

Я поднял глаза.

— Снова этот загадочный ЭР ГЭ. Кто он такой, наконец?

— Мне пока не дозволено открыть вам этого. Позднее, возможно, если вы согласитесь сотрудничать и дальше, он сам к вам явится.

— Хорошо. А вы сами-то читали эту записку?

— Я знала, что будет в ней, — просто ответила она. — Они считают вас… возможностью к новым открытиям. И угрозой в равной мере.

— А вы, Люция? Кем считаете?

Она замолчала, потом встала. Подошла к окну, как будто разглядывая сад, в котором, разумеется, не было ни сада, ни цветов, а только клумба с подвявшими кустами и полуголая липа. Пальцы слегка подрагивали.

— Я однажды слышала, как один человек сказал: «Будущее не выбрать, но можно помочь ему случиться». Вот и все, что я вам пока могу сказать.

Мне хотел бы задать еще пару вопросов, но она уже шла к двери.

— Вы будете на балу у княгини Мещерской? — спросил я ей вслед.

— Буду. Но не ради вальса.

Дверь захлопнулась мягко, почти незаметно, от которой отшатнулся Нечипор, будто наклонившись, смести пыль в совок. Вот же паршивец! Я уже не раз замечал, как он тайком прикладывает ухо к дверям, когда мы собираемся все вместе в кабинете хозяина.

Ладно. Запомню. Потом разберусь.

К вечеру Михаила Илларионовича пригласили во дворец. Формально по случаю бала, который устраивал один из высокопоставленных вельмож с целью «вдохновить офицеров и заграничных гостей в эти непростые дни». По сути же, это была очередная дипломатическая ярмарка, где торговали тайнами и секретами политики.

— Вы будете блистать, ваша светлость! — сказал Голицын, затягивая пояс на новеньком кафтане хозяина. — Только, чур, танцевать за меня не будете.

— Уж постараюсь, батенька, — рассмеялся Кутузов, поправляя манжеты. — А вы, князь, не потеряйтесь в толпе тех, кто будет поднимать платочки от дам.

Второй адъютант хмыкнул и, мигом став серьезным, добавил:

— А между прочим, слухи идут тревожные. Кто-то в Комитете будто бы намерен предложить… перемещение ставки ближе к Москве. Под предлогом «более быстрого реагирования».

— Кто?

— Не знаю. Но говорят, что у Аракчеева снова открылся интерес к оборонным проектам. И Платон Зубов зачастил в его канцелярию. Представляете?

Кутузов сменил улыбку на хмурость.

— Зубов?.. Тот самый? — переспросил я. — Старый фаворит?

— Он самый. С ухмылкой, как и прежде, но нынче уж не по нежным делам. Видели будто бы у него папку плотную такую. Подписана: «раздел 6. Новое военное устройство». Где-то я это уже слышал, Григорий Николаевич. Где-то в твоих разговорах…

Сердце сжалось. Неужели и до них Зубова дошло? Или же кто-то опережает меня? Или… я сам себя подставил?

Михаил Илларионович направился к выходу. Там, у коляски, ожидал Иван Ильич. Полковник Резвой сидел уже внутри.

— Осторожнее, князь, — сказал я, следуя за Кутузовым. — Есть вещи, которые лучше не обсуждать даже в бальной зале.

— Вот и узнаем, — усмехнулся он. — Вперед. Нас ждут фанфары, дамы… и, возможно, новые слухи.

Доехали быстро, пугая собак под копытами тройки. Бал был устроен в одном из залов Аничкова дворца. Хрусталь, шелка, табак, глянец, пудра, тайные взгляды. Все было на месте. Гремела оркестром мазурка. Лакеи разносили шампанское, которое во время войны казалось тут чудом света. Люция стояла у колонны, в голубом платье, под цвет вечернего неба, с жемчугом в волосах. Заметив меня, подошла не сразу. Лишь когда заиграл менуэт, и несколько пар удалились в соседний зал, шагнула ко мне, присев в реверансе. Я поклонился, взял под руку и повел в первом танце.

— Вы были правы. Им нужна не пушка и не военная мощь, — шепнула она в такт музыки. — Им нужны ваши принципы с вашими выкладками, что не связаны напрямую с разрушением. Им интересна логика, которая вас ведет, и то, откуда вы все это черпаете.

— И за это они платят французскими золотыми?

— За это они готовы предложить… защиту, влияние. А, если потребуется, то и отрыв от вашей армии, от ее догм и надзора.

— А вы как считаете? Мне стоит отрываться?

Она помолчала, перейдя на танцевальный поклон.

— Я считаю… вы уже оторваны. С того дня, как впервые заговорили о дивном свете, что горит без масла и фитиля.

Я сделал шаг в сторону, не выпуская ее рук:

— Они хотят, чтобы я с ними делился наукой?

— Да. Они хотят, чтобы вы с ними думали не над военными проектами, а над открытиями для людей.

— А Кутузову это понравится?

— Поверьте, он слишком умен, чтобы не понимать масштабов вашего разума. Но для него главное победа, а для нас… для некоторых из нас… важнее, что будет после нее.

Я ощутил, как пространство вокруг стало тесным. Музыка заглушала мысли. Бальный зал вдруг показался чересчур пышным, словно гробница фараона, что я видел по телевизору в своем времени. И все это, вся эта пышность — заметил я про себя — на фоне разгорающейся войны.

— Я подумаю, — сказал я наконец. — Только не сейчас. Не в этом зале, не под этот менуэт. Пусть Наполеон сначала попробует пройти сквозь нас.

Люция кивнула.

— Вам передадут инструкции как всегда через меня. Или кого-то еще. Следите за людьми в перчатках без пуговиц, это будет одним из знаков.

Посмотрев ей вслед, как она удаляется к выходу, мне пришлось возвратиться к Голицыну. Тот с бокалом в руке обсуждал в кругу офицеров последние новости. Михаил Илларионович беседовал в соседнем зале с князем Мещерским, Иван Ильич танцевал с какой-то графиней, а полковник Резвой распекал лакеев, что редко подносят вино. На этот раз Люция не растворилась в толпе, как прежде, а при выходе помахала изящной рукой на прощанье.

…В ту же ночь Кутузов разбудил нас, когда до рассвета было еще далеко. Глаза его были красны, в мундире остались складки от вчерашнего вечера. Держа в руках карту, прижимал к ней полоски бумаги с пометками.

— Французы все-таки не дали сойтись двум нашим армиям.

Мы переглянулись. Спать расхотелось мгновенно.

— Бонапартий движется по трем направлениям: Макдональд на север, Жером через Гродно, а сам император, чтоб его конь ногу сломал, идет прямиком на Вильно. Все у них, у чертей, быстренько слаженно, все точно как при покойном Фридрихе.

— А Багратион? — спросил Резвой.

— Идет на Березину с божьим умыслом. Пытается соединиться с Барклаем, но у них все еще триста верст промеж собой.

Обвел нас единственным глазом, во взгляде которого таилась решимость.

— Примите приказ, господа. Петербург готовить к обороне теперь уж точно не по бумаге, а на деле. Все, голубчики, начиная от Луги до Шлиссельбурга, посты, переправы, складские дворы, заводы перевести на военное положение. Довлатов, ты знаешь, что делать. Голицын, обеспечишь ему допуск во все военные мастерские. Резвой, скомандуешь проверку путей. Пусть не пройдет ни одна повозка без отметки. А ты, Иван Ильич, соколик, отпишись Матвею Ивановичу, каково у нас положение дел в граде Петровском.

— Вы полагаете, он пойдет на Петербург? — осторожно спросил Голицын.

— Я ничего не полагаю, — сухо отрезал Кутузов. — Я готовлюсь ко всему. — Развернул карту на столе. — А главное, соколики мои, нам нужен шанс. Шанс объединить армии и дать бой в нужном месте при нужном времени. Вот так. Ради такого, батеньки, пусть град Петровый станет не городом-фонтаном, а городом-крепостью.