Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 11

Среди нудных документов, бумажной переписки, от которой болели слабые глаза, среди генерал-губернаторских приемов и визитов, Михаил Илларионович и о главном. Привычным, опытным глазом старого дипломата он внимательно следил за тем, что происходит в Европе. Русской армии вновь предстояла работа: на западной границе опять вспыхнула война с Наполеоном. Прусский король все время пытался усидеть между двумя стульями: заключил союз с Александром против Наполеона, а с Наполеоном заключил договор против Александра. И в конце концов не избежал войны с Францией. Как показали события, Наполеон в одну неделю разгромил прусскую армию, заняв Берлин. Королевская семья бежала в Кенигсберг. Наполеон поселился в королевском дворце в Берлине и ежедневно принимал ключи от позорно сдавшихся бюргеров.

Александр написал прусскому королю:

«Будучи вдвойне связан с Вашим величеством в качестве союзника и узами нежнейшей дружбы, для меня нет ни жертв, ни усилий, которых я не совершил бы, чтобы доказать Вам всю мою преданность дорогим обязанностям, налагаемым на меня этими двумя наименованиями» .

Ему было легко жертвовать русскими людьми. Он к ним не питал таких нежных чувств, как к пленительной королеве Луизе.

Начиналась новая война против «общего врага тишины в Европе» Наполеона, и государю потребовался новый командующий.

А между тем, за окнами губернаторского дома разливалось солнце. Настоящее, теплое, почти южное. Птицы верещали в ласковых лучах, готовясь к цветению трав. На базарах без оглядки судачили бабки, будто забыли, что живут под самодержавием. Снег почти сошел, оставив по клумбам и на брусчатке грязные лоскуты, напоминающие о прошедшей зиме. В доме было спокойно. Кутузов сидел за столом в библиотеке, раскладывая карты. Взгляд одинокого глаза скользил по линиям, схемам. Я принес отчет о расходах по гарнизону, но он даже не взглянул.

— Гриша, — произнес он, — когда начинает вонять не от трупов, а от живых, то знай, голубчик. Надвигается тайная война.

Я не сразу понял, о чем он. Но вечером явился посланец из Петербурга.

Вошел без доклада. В штатском. Сухой, как заступ, в шляпе с суконной лентой и в плаще, сшитом на казенную руку. Документы предъявил в коридоре. Фамилию не назвал. На груди висела простая бляха «для наблюдения за губернаторскими округами», как это было заведено у людей Аракчеева.

— Его превосходительство не принимает, — сказал я.

— Но он обязан выслушать волю императора, — ответил тот спокойно.

Меня кольнуло: в каком смысле «волю»?

Кутузов, увидев его, даже не поднялся.

— Что же, прислали? — спросил он, без злобы. — Так и знал, что не дадут досидеть здесь мирно.

Посланец положил на стол сургуч. Наклонился в формальном поклоне, покосившись на меня:

— Этот будет при вас еще долго?

— Этот? — переспросил Михаил Илларионович, — Этот дольше тебя будет, голубчик. И, может, переживет тебя… как архив. Прости господи мою душу. А сейчас ступай, милейший. Не думай, что мне приятно было видеть тебя.

Когда тот ушел, Кутузов мрачно произнес:

— Шпионы стали молчаливее, но опаснее. Прежде писали доносы. Теперь приходят как тени. Поди пойми, служит он императору, Аракчееву или собственной тени. Помилуй бог, чем приходится заниматься губернатору! Защищать от нападок собственного адъютанта!

Засмеялся.

— Надо будет отписать Катерине Ильинишне о таких забавах.

Позже вечером Иван Ильич, крепко сжав плечо, сказал:

— Нас втягивают во что-то большее. Знаешь, откуда этот прибыл?

— Из Петербурга?

— Из Литвы. Где теперь формируется новая тайная канцелярия. Говорят, не подчинена даже Коллегии Военной. Чистая параллель. Шпионская.

— Они хотят убрать Кутузова?

— Хотят размыть его влияние. Перевести в почетную отставку.

— А вас?

— Я для них мелкая фигура на доске.

— А меня?

— А тебя изъять. Не силой, так доверенностью. Ты ведь теперь известен. Даже в Париже ходят слухи, что у русских появился инженер, «умеющий видеть сквозь порох».

Я усмехнулся:

— Я не изобретатель. Я наблюдатель.

— Тем хуже. Таких боятся больше всего.

В ту же ночь я получил письмо от Платова. Почерк как всегда был размашистым, характерным для отважного солдата России:

«Друг мой Григорий! Бонапарте, по слухам, скушал целый театр и требует еще. Мы, на Дону, готовим сюрприз. Коней не хватает, а сабель хватает с лихвой. Знай: если приедешь, примчусь встретить. Казачье сердце не присяга, а пуля, что всегда в пути. Твой Платов».

Перечитав дважды, я затосковал по простору полей. Смешался смех с грустью. Время задыхалось от новых указов, новых лиц, новых теней. Где-то там, в Петербурге, формировалась следующая война. Не на штыках, а на бумагах. Не в окопах, а в кабинетах. И нам с Кутузовым еще только предстояло выбраться из ее круговерти. А где-то в азовских степях меня звал к себе старый проверенный друг…

…Весна продолжалась. Киев дышал первой листвой. Приставы расклеивали прокламации, попы читали благодарственные молебны за мир, а в кулуарах обсуждали не мир, а движение французов к востоку, через Баварию и Богемию. Что-то шевелилось под слоем покоя, предвещая тревогу. Мой хозяин держал оборону, но не фронтовую, а канцелярскую. Исправно принимал депеши, которые я приносил, подавал рапорты и даже выезжал на инспекции по губернии, каждый раз возвращаясь мрачнее, чем был. Все чаще по вечерам звал меня не как адъютанта, а как собеседника.

— Ты, Гриша, наблюдательный, — говорил он, сидя у камина с фужером кахетинского. — Скажи мне, сколько людей на свете способны смотреть в лицо императору и при этом не думать, как выжить?

Я не знал, что ответить. Вопрос был слишком точный, чтобы не быть адресованным лично мне.

— Потому мы и опасны для них… — туманно добавлял он, показывая пальцем в потолок. — Опасны не оружием и не бумажками, а своим молчанием. Мы слушаем и понимаем, что власть их бездарна. Но, опять же, братец, молчим…

Однажды меня вызвал губернаторский дежурный:

— Вас ищет господин из комитета военной разведки. Просит о встрече без свидетелей.

— Назвался?

— Нет. Сказал, вы поймете, кто он, когда увидите.

Когда я вошел в домик старого аптекаря, на углу Подола, меня, похоже, ждали. Новый соглядатай, но в такой же форме, что и прошлый незнакомец. Сколько же вас расплодилось, черт возьми? Дадут ли покой?

— Вы хотели встречи? — спросил я спокойно.

Он кивнул, не улыбаясь.

— Вас зовут Григорий. Но есть другие, кто зовет вас иначе. Во Франции, в Швейцарии, даже в самой Вене. Говорят, вы изобрели чертеж орудия, которое способно поражать цель на расстоянии без пороха.

Я не ответил.

— Говорят, вы умеете предсказывать движение армии на несколько суток вперед, и не по звездам, а по какой-то «внутренней карте». Вы вроде бы как чужой для нашего времени.

Подался вперед.

— Я пришел не угрожать. А предупредить. Вы стали слишком заметны. И если вы останетесь с Кутузовым, то… исчезнете не в бою. А ночью. Без свидетелей. Без следов.

Поднялся. Моя рука невольно потянулась к поясу, где хранился кинжал. Без него я не ходил, хоть это и противоречило мирному времени.

— Я не за вами пришел, — заметил он мое движение. — Я за другим. Но вас, хм-м… помнят.

И вышел, не обернувшись. Я остался стоять один, будто в комнате стало на десять градусов холоднее.

А когда рассказал все Кутузову, он долго размышлял.

— Вот что, Гриша. Ты поезжай на юг, в Херсон. Там требуют курировать верфи. Мы отправим тебя туда как «инспектора артиллерийского литья». Это прикрытие. А на деле ты получишь пару месяцев тишины. Там безопасно.

— А вы?

Он усмехнулся.

— Меня не тронут. Пока есть такие полководцы, как Багратион или Платов, меня не коснутся. К тому же всегда Иван Ильич под рукой.

После отказа от предложения из столицы и посланной в тайник записки, напряжение будто спало. Кутузов стал спокойнее, реже спрашивал о таинственных визитерах, а Иван Ильич все чаще задумывался над практическими делами на вверенной нам территории. Именно в этот момент Михаил Илларионович предложил мне не ехать в Херсон, как планировалось изначально, а направиться к Платову, подальше от чьих-либо глаз и ближе к вольному воздуху донских степей.

— Отдохнешь, братец, да и чертежи твои лучше там доводить. Под казачьей защитой ни один черт не доберется. Да и сам ты в степи Матвею Ивановичу пригодишься. А мы тут уж как-нибудь сами с божьей помощью. Мне вот нового адъютанта вместо Коновницына должны представить. Он и поможет с бумагами.

На том и решили.

Дорога была легкой. Из Киева выехал под сопровождением есаула, посланного Платовым, плюс два казака по бокам от коляски. Мог бы ехать на лошади, как остальные, но взял с собой некоторые прототипы собственных разработок, чтобы представить их генералу. Спали в хуторах, питались ухой, хлебом, да казачьим смехом. Чем ближе к Дону, тем бодрее становилось на душе. Весна здесь уже набирала силу: земля парила, кони были в поту, жаворонки звенели над копытами.

Платов встретил меня лично под Таганрогом, где как раз велись укрепления на случай возможных столкновений с турками. Был загоревшим, в черкеске, с плетью за поясом и сияющими от радости глазами.

— Гриша, ты как сабля из ножен! Вовремя! Тут у меня башковитых казаков хватает, но таких, кто чертит эти ваши стеклянные штуки, поди, ни одного не наберется! Покажешь мне свое колдовство?

Выделил хату у реки, двух помощников и полную свободу. За мной не следили. Я ел, спал, чертил, обсуждал с Платовым ночами дальнобойные пушки, зеркальные прицелы, сигнальные прожекторы. За полтора месяца я подготовил полный проект устройства ночного видения. Пока была грубая копия того, что я мог бы изготовить в своем времени на станке, но вроде бы действовала. Вместо станков мы с казаками использовали собственноручно изготовленные верстаки, кузнечные меха, печи для плавки, стекла, вогнутые линзы, светоусилители на основе фосфоресцирующего раствора. Работали кустарно, но это был прорыв.

А у Платова жизнь текла по-другому. Не было здесь ни парадных рапортов, ни кислых лиц придворных, ни вечной слежки за спиной. Казачья земля приняла меня не как чужака, а как своего в доску парня. Уже в начальные дни моего пребывания я почувствовал, что здесь я нужен не только как офицер, а и как мастер своих идей. Мастер, разве что без станка, за которым я безмерно скучал.

Платов каждое утро приезжал верхом ко мне в хату у реки. Широкоплечий, с трубкой в зубах, подбоченясь у крыльца, спрашивал:

— Ну, Григорий, что нашкодил за ночь?

А я и вправду творил по ночам. За низким дубовым столом, под светом лучины, с глазами в синеву от недосыпа, я выводил тонкие линии, орудовал циркулем, чертил зеркала, окуляры, светофильтры. Работа шла туго, не хватало инструментов, бумаги, точного стекла. Но идеи вытягивал из себя, как вытягивает леску рыбак. Пытались с помощниками собрать из подручного то, что позже Иван Ильич мог бы передать в производство.

Помимо устройства ночного видения, я набросал схему портативного телеграфа, пока еще без проводов, через флажки и линзы. Платов восклицал:

— Да ты, Гришка, как Сократ и Архимед в одной фуражке! А вот это, — показывал на линзу, — если на саблю поставить, и во врага?

Я смеялся:

— Тогда враг увидит себя до смерти красивым.

Но кроме смеха, был и труд. Каждый вечер мы обходили новые валы, строившиеся на случай прорыва турок. Он просил совета по размещению редутов, точкам артиллерии, укреплению флангов.

— Знаешь, Григорий, — говорил он однажды, глядя на возведенный мост над рекой, — ты бы мне о будущей войне поведал, что ли? Видишь все наперед, как будто ты не отсюда. Не казачья у тебя суть, но по сердцу вроде бы наш.

Иногда наведывались два местных умельца. Один с перебитым ухом, другой с медной подвеской на шее. С интересом смотрели на чертежи, и когда я показывал им, как линза усиливает свет свечи, ахали, словно видели колдовство.

— Да у него душа стеклянная! — вырвалось у одного. — Видит то, чего в поле и нет!

За полтора месяца я успел не только доработать устройство ночного видения, но и начертить несколько схем новых прицельных механизмов, снабженных зеркальной коробкой. Все они были упакованы в отдельные папки и плотно перевязаны бечевой с надписью:

«Для И. И.»

Полтора месяца пролетели незаметно. В день отъезда Платов проводил меня лично. Весь хутор, казалось, вышел смотреть. Кони были уже запряжены, телега оседала под свертками. Отдельным грузом лежали гостинцы с подарками от донских казаков.

— Помни, брат, — сказал он, обняв меня по-казачьи. — Я таких, как ты, ни в степи, ни в Петербурге не видал. Твой ум, это такое оружие, что не звенит, но режет до самой души. Береги его. И себя береги. Война у нас на пороге.

Сунул в руки маленькую икону, вырезанную местным старцем из грушевого дерева.

— Тебе. Не для показухи. А чтоб помнил. Эта донская земля спину тебе сберегла.

Я не нашел слов. Только кивнул. А он вдруг добавил:

— Если что случится с Кутузовым, присылай письмо мне, и хоть весь Дон двинется, чтоб вытянуть вас из лап тайной канцелярии. Аракчеев, братец, не дремлет…

Когда телега тронулась, я обернулся. Матвей Иванович стоял, приложив руку к сердцу. А над хутором уже плыли весенние облака, и стайка ворон облетала плетень, каркая, будто знала: скоро снова буря.

Дорога киевская встретила меня пылью, заезженными колеями телег и равнодушием ямщиков. Чем дальше отъезжал от вольных донских степей, тем теснее сжималось сердце. Воздух, казалось, был другой, будто тяготел документами. Ночевал с двумя есаулами в постоялых дворах. Питался в дороге. Завидев процессию из коляски и двух верховых, крестьяне выходили к дороге, поднося квас и вино. Потом были хутора с домами, крытыми соломой. Потом, уже ближе к губернской столице, появились двухэтажные усадьбы местных помещиков. Въехал в Киев на рассвете. Над Подолом вилась утренняя дымка, колокола Печерской лавры отстукивали благовест. Город еще спал, разве что мелькали редкие прохожие, да хлебники с корзинами. Повозка катилась неспешно по булыжной мостовой, скрипя, хотя и была смазана. На Подоле переоделся в чистую рубаху, почистил от пыли мундир. Иван Ильич ждал меня в здании губернаторской канцелярии: как писал в письме, он теперь курировал не только военные, но и технические дела при Кутузове.

— Ну, наконец-то! — с порога воскликнул он, едва завидев меня. — Живой, не искалечен, и даже, кажется, потолстел, милый наш инженер.

Обнялись. Я улыбнулся и протянул ему кожаный тубус. В нем находился чертеж прибора ночного видения, схемы крепостных редутов, поправки к оптике и все, что я выводил в те недели, когда гостил на Дону.

— Здесь все, как вы и просили.

Он раскрыл папку прямо у окна, пробежал глазами по листам, и я с чувством радости заметил, как он прикусывает губу. Значит, впечатлило. Глянул восторженно:

— Ты понимаешь, что с этим мы можем… — осекся, понизив голос. — Мы можем видеть в темноте! Понимаешь, Григорий?

Чего уж не понимать, раз сам разработал такую наводку.

— Серийное производство возможно, — вслух высказал он свою мысль. — Но пока только в мастерской. И только под твоим контролем. Руки других я к этому не подпущу.

Я кивнул:

— Да будет так, Иван Ильич. Платов тоже согласен. Вот письмо от него. Вам и Михаилу Илларионовичу.

После рапорта перед Кутузовым, куда я был вызван тем же вечером, губернатор пожал руку и сказал:

— Молодец, что не расплескал себя по дороге. Слышал от Платова: хвалит, словно сына. Ну а у нас, голубчик, — тут он понизил голос — осень не за горами. А с нею и война. Отдохни, но недолго.

Так завершилась моя киевская одиссея в теле Довлатова на посту помощника губернатора. Я прожил в городе еще несколько недель, наблюдая, как Иван Ильич подбирает людей, тихо организует мастерские, шепчется с командировочными из Петербурга. Мир покачивался: где-то там, на западе, уже сгущались тучи над Пруссией и Швецией. Мирное время было иллюзией, но мы еще имели эти короткие недели перед бурей.

А она вот-вот должна была грянуть…