Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 7

В тот же вечер меня вызвали в австрийский дом, где остановился генерал от инфантерии Аракчеев. Комната была просторна, но обставлена скудно. Под ногами скрипел паркет, в камине потрескивали поленья. Алексей Андреевич сидел в полутени, спиной к свету.

— Поручик Довлатов, говорят, вы кое-что понимаете в механике?

Я молчал.

— Умеете делать железо послушным? Это редкое качество. Но скажите мне, к чему тратить его на старика с одним глазом, у которого душа в прошлом веке?

— Я при Кутузове. По воле командования, — ответил я ровно. — И сам не жалуюсь.

— Жаловаться вы будете, когда он заведет вас под топор, — отрезал Аракчеев. — Вы ведь не просто адъютант, это и мне ясно. Откуда у вас эти штуки, что вы вставляете в пушки, в телеги, в обозы? Кто вас учил?

Я медлил, но все же ответил:

— Жизнь подсказывает, ваше сиятельство.

— Врете! Но пусть. В любом случае вы нужны императору, а не Михаилу Илларионовичу. Подумайте: под моим присмотром вы чертили бы в тишине. Без боя, без крови. Только вы и ваше дело. Разве не об этом мечтает настоящий мастер?

— А вы хотели бы меня заточить в темницу?

Он резко вскочил.

— У меня есть приказ: наблюдать. Но я могу получить другой. Скажем, о переводе. Это дело времени и воли государя. Впрочем… посмотрим.

Через два дня, в ставку под Бруном, нас с Кутузовым неожиданно вызвали ко двору. Александр был суров, в черном мундире, с туго застегнутым воротом.

— Я знаю, с вами говорил Аракчеев, — побеседовав с командующим с глазу на глаз, обратился он ко мне.— И пока я император, ни он, ни его люди не будут вмешиваться в дела Кутузова. Вы остаетесь при нем. Надеюсь, вы понимаете, насколько важно, чтобы ваши знания служили армии, а не чьим-то личным амбициям?

Я поклонился.

— Понимаю, государь.

— Хорошо. Следите за тем, чтобы ваши устройства не попали в чужие руки. А остальное на совести вашего командира. Он знает цену вам. Правда, Михаил Илларионович? — повернулся к моему господину. Тот поклонился учтиво. Моя судьба была решена один ноль в мою пользу.

А когда мы вернулись в штаб, тот человек в шинели исчез. С ним провалились к чертям собачьим еще трое, что бродили по лагерю под видом фурьерских чинов. Иван Ильич только расхохотался, когда я бросил взгляд на него. Хотя оба знали, что это еще не конец.

Это была передышка.

Проснулся в непривычной тишине.

Костры, еще догорающие у палаток, курились сизым дымом, а над равниной лежал густой утренний туман. Он тянулся длинными косыми полосами по оврагам и впадинам, стелился по склонам и вяз в ложбинах. Изредка где-то вдалеке раздавались одинокие пушечные выстрелы — не то сигналы, не то разведка — но общий покой казался, словно затишьем перед неизбежным.

Кутузов спал немного. Было слышно, как он ворочался ночью и дважды вставал, чтобы что-то сказать вестовым. Прохор ворчал на хозяина из сеней, боясь показаться с тазом в руках. Теперь же, на рассвете, хозяин сидел, укутавшись в шинель, молчаливый, глядя в один и тот же клочок земли у костра. Ординарец подал табакерку — ту самую, потемневшую от времени, с мелкими вмятинами на крышке. Михаил Илларионович открыл, понюхал табак, но не нюхнул — только задумчиво закрыл и положил обратно на колени.

Я чувствовал почти физически, что он предугадывал поражение. Мог бы, наверное, еще раз попытаться уговорить Александра. Мог бы, но не стал. Слишком поздно. Армия стояла готовая и, по мнению государя, со слишком красивой позицией, чтобы отказаться. Союзников, казалось, ослепила возможность решающего удара.

Я вышел наружу. Солдаты стояли в строю, молчаливо, уставившись в белое марево перед собой. Некоторые крестились, кто-то курил, кто-то поправлял заскорузлые ремни, проверял ружье, перетягивал шинель. Голосов и смеха почти не было. Только дыхание множества грудей и поскрипывание дерева в телегах. Из-за кустов показались всадники. Александр, молодой, красивый, с непроницаемым лицом, а за ним целая свита. Буксгевден, Вейротер, Головин, Уваров, гусары, драгунские командиры. Император не сказал ни слова, только кивнул Кутузову. И тот ответил едва заметным кивком головы, будто знал уже: не он теперь распоряжается этим сражением.

Полковник Резвой, подскакав, прошептал мне:

— План утвержден. Вейротер прочел при Александре. Авангард под Лихтенштейном отвлекает, наши должны обойти слева и ударить по центру французов, когда они начнут отступать.

Я лишь пожал плечами. Изменить ход событий в хронологии истории я не мог. Потому что все это было уже закреплено в веках.

Кто-то окликнул меня:

— Господин адъютант, командир просит вас в лагерь штаба!

Я поспешил к Кутузову. Михаил Илларионович, увидев меня, сказал негромко:

— Пора. Надобно бы сказать Багратиону, чтобы был начеку. Все, что можно было спасти, теперь спасет только он.

Промокнул платком раненый глаз. Поправил повязку. На груди звякнули ордена.

— Скажи, Гриша… ты когда-нибудь знал, что именно начинается с утра? Нет? Не знаешь, голубчик? Вот, и я не знаю. Но знаю другое. Сегодня француз будет мять наши бока до последнего издыхания. Бонапарту нужен бой. Он слишком долго стоял. А значит, устал ждать.

Перевел взгляд на меня. Было в нем и уважение, и тревога.

— Я все еще не знаю, кто ты на самом деле, Гришенька. Сколько служишь со мной, а вот, поди ж ты, никак не могу уразуметь. Не по бумагам, не по происхождению. — Он поднес палец к виску. — Вот тут ты иной. Не как все.

Я хотел ответить, но он не дал.

— Не говори. Ты уже сделал достаточно. Я знаю, что ты скрываешь. Не тайну, нет — слишком благородно для тайны. Знание, вот что ты таишь от меня. Понимание. Машины твои чудные какие-то. Идеи. — Он усмехнулся. — Даже Аракчеев рвался тебя перетянуть, пока государь не охладил его пыла. Глупец. Он думает, что ты его сокровище. А ты, братец, мой. Даже не мой, а всей русской армии.

И добавил, будто в сторону:

— Хорошо бы, чтобы хоть ты остался жив.

Я хотел было сказать, что в этой битве мы все, к счастью, выживем, но к лагерю уже подъехал гонец с запиской от Александра.

Начиналось…

Вдалеке бил одинокий барабан. Где-то по левому флангу ударили сигнальные пушки. Над белым туманом замерцало холодное утреннее солнце — бледное, ослепительное. И я понял, что это уже все. Шаг в пропасть. Весь этот день, это уже не события. Это история.

Кутузов молча вскрыл записку, пробежал глазами. Вздохнул:

— Приказано наступать по плану Вейротера. Начнут с левого фланга, как и предлагалось. Честь авангарда у Багратиона.

Протянул мне листок.

— Передай Петру Ивановичу, пусть держится. Как сможет. Отступать только по прямому приказу. Пусть отвоюет себе место на поле, если смогут другие проиграть. Тут мы неповинны.

Я взял записку. У палаток уже разворачивали карту, офицеры шептались, спорили, кто куда должен двинуться. Далеко за линией деревьев слышались первые залпы, пока еще одиночные, пробные, иные уже гулкие, затяжные. Французы отвечали.

Сел на коня. Спешил к Багратиону, чья колонна двигалась по направлению к Тельницу. Морозный воздух обжигал лицо. Дороги раскисли от подтаявшего инея, но артиллерия тянулась, скрипя, а солдаты все шли и шли молча, будто знали: впереди их ждет мясорубка.

По истории, как мне помнилось отрывками из школьной программы, еще там — в моем времени — так оно, собственно, и было. Иначе как мясорубкой это нельзя было назвать. Историки потом во всем обвиняли союзников с их бездарными планами. Но мне, здесь, в этом промежутке времени, все казалось иначе. Почему? Да все просто: кроме австрийцев была еще бездарность Александра с его молодой самоуверенностью. В этом плане Суворову было когда-то удобнее воевать — на него не довлело начальство. А Михаил Илларионович был между молотом и наковальней. Сразу два императора висели у него на шее. С одной стороны Франц, безвольный и меланхоличный; с другой наш государь — самодур. А в лоб смотрит третий, тот что с французским флагом.

Когда я нашел Петра Ивановича Багратиона, он был на месте, хмурый, сосредоточенный. Принял записку, кивнул, добавив сухо:

— Будем стоять. Скажи Кутузову — все сделаем, как он просил.

Я уже хотел повернуть коня обратно, когда краем глаза заметил фургон с накрытыми телегами. Мои. Те самые. В одной из них — разобранная осадная катапульта нового образца, в другой — чертежи для дивизионных повозок облегченного типа. Рядом — двое рядовых, сержанты, и младший инженер, что сопровождал меня из Вены. Все доставлено.

Багратион, перехватив мой взгляд, негромко спросил:

— Это они? Твои штучки?

— Да, ваше сиятельство.

— Ладно. Если удастся удержаться, поставим. Если нет — жечь к черту, чтобы Бонапарт не забрал. Понял?

— Так точно.

Ударил по стременам и повернул обратно к штабу. Но уже через минуту движение на фронте приняло иной, зловещий ритм. Взрывы стали глуше, чаще, перекрывая даже крики. Ржание коней сменилось на грохот отдаленной канонады. Пули свистели над дорогой. Где-то впереди заревели барабаны. Французы начали наступление по центру. По нашим позициям.

БА-ААМ! БА-ААММ! — сдетонировали где-то снаряды.

И тут, будто тень проскользнула у обочины дороги. Фигура в шинели, стоявшая среди кустов. Лица не разобрать, но я узнал походку. Один из тех, что следили за мной в Краузене. Он исчез после приказа Александра. А теперь что? Вернулся?

Нет. Я гнал эту мысль. Александр отдал распоряжение. Аракчеев подчинился. Следили ли за мной снова?

Или это был другой?

Пришлось ускорить шаг. Надо было сказать Михаилу Илларионовичу — нет, даже не говорить, а просто быть рядом. Не хватало еще, чтобы в самый разгар боя кто-то тянул свои цепкие пальцы туда, где решается судьба армии.

Пока добирался до ставки под пушечный гул, незнакомец исчез. Утешала лишь мысль, что это был француз, а не из числа аракчеевцев. Как говорили в моем времени: из двух зол надо выбирать меньшее. Над палатками Кутузова стояли офицеры в шинелях, прикрывая карты от снега. Ветер нес запах пороха и прелого сена. У костра сидел Михаил Илларионович, прислонившись к седлу. Глаза полузакрыты. Он слышал, как я подъезжаю, но не повернулся.

— Ну что, как Багратион?

— Стоит, как и просили. Мои телеги тоже на месте, — я присел рядом. — Он сказал: если удержимся — поставим, если нет — сожжем.

Кутузов кивнул, поправил воротник. Долго молчал. Наконец, тихо сказал:

— Сегодня мы проиграем, Григорий.

Я не понял сразу.

— Проиграем?

— Угу… — понюхал табак. — Не сердцем, так разумом. Этот Вейротер глуп, а император еще тот юнец. Француз нас перехитрил. Он не дал нам выбрать поле. Втянул нас в свое. Вниз, к себе, туда, где туман и лед. Я вижу это, а ничего поделать не могу. Но видит бог, Гриша, я неповинен.

Сзади подбежал адъютант, взволнованно зашептал:

— Центр начал движение. Французы пошли с Праценских высот!

Командующий при двух императорах медленно поднялся. Снял перчатку. Повертел задумчиво между пальцами пуговицу мундира.

— Пора, Григорий. Иди туда, где слышишь грохот. Делай, что умеешь. Но помни: если все рухнет — главное сохрани ясность мысли.

Он шагнул прочь. Я остался один на миг — среди стрекота барабанов, ржания лошадей, гула пушек. Именно в этот момент, когда Кутузов удалился, я вновь заметил среди еловых теней незнакомца. Но теперь он не шевелился. Стоял, будто врос в снег. Шинель, высокий ворот, шляпа низко надвинута. Не наш. И уж точно не аракчеевский.

Это был кто-то новый. Не приближался, но и не уходил. Просто смотрел на меня.

Да что ж такое, едрит вас всех в душу?

— Эй! Любезный! Потрудитесь объяснить причину, по которой вы меня преследуете? Что вам надо? — Я сделал шаг вперед, но он уже исчез за склоном холма.

Французы, как пить дать. Кто-то в их ставке тоже решил, что я опасен.

Мое место было не в тылу. В теле Довлатова я понимал, что бой примет его в самую гущу. Кутузов дал ему волю, а это означало, что нужно было быть там, где начинается самое жаркое. Направив коня вдоль колонны, пересек промерзшую долину, где уже вились дымки от первых залпов. Голубой ручей, коварный овражек с темной водой, отсекал центр от флангов. Через него перекинулся деревянный мост, дрожащий от канонады.

— Картечь! — крикнул кто-то сбоку. — Вашбродие, ложитесь!

Несколько солдат кинулись к мосту. Я пригнулся к загривку коня. Пуля свистнула поверх головы. Оглянулся, увидев, как десяток наших артиллеристов уже лежали в грязи между лафетами. Но батареи, размещенные выше по склону, все еще били. Навел бинокль собственного изобретения. Среди орудий, ближе к обрыву, я узнал одно из тех, что снабдил Багратиона в обозе.

Подбежал офицер, молодой и испуганный, держась за обожженную руку.

— Орудие сломалось! — выкрикнул он. — Не наводится!

Спрыгнув с коня, подполз под снарядами к лафету. Быстро осмотрел узел.

— Ось повреждена, крепление разбито, господин поручик, — пояснил канонир, весь в дыму. И уставился непонимающим взглядом: мол, кругом вздымается земля от разрывов, а тут бегает адъютант его превосходительства с сумкой инструментов.

А она была у меня как раз за спиной. Пальцы дрожали, но все навыки станочника я знал наизусть.

— Пять минут! — крикнул я.

— У нас нет пяти!

— Будут!

Сжав ключ, заменил вал, затянул сцепление. Новый узел, сконструированный мной еще в Горошках, позволял смену орудийной оси без полного разбора. Система шлицевого захвата работала идеально. Навык моего времени сработал в теле Довлатова. Чудеса, да и только!

Орудие качнулось и выпрямилось. Наводчик перехватил ручку.

— Заряжай!

Первый выстрел пробил французскую линию: БА-ААХ!

Второй осадил батарею с противоположного берега. Я обернулся: офицер, тот, что еще минуту назад держался за обожженную руку, смотрел на меня с каким-то благоговением.

— Кто вы?..

— Никто, — отозвался я. — Адъютант. Работяга.

Вскочил в седло. Конь понес вперед, к мосту, где отступала рота пехотинцев. Они сдерживали атаку мужественно, но теряли позиции. Я подскакал к капитану, крикнув сквозь дым:

— Здесь будет точка прорыва! Нужно укрепить правый фланг. У вас есть хоть что-то?

— Только то, что в телеге. Пять мин и три фальконета.

— Хватит.

Сделали заслон, поставили фальконеты так, чтобы их не было видно сразу. Я поджег фитиль, и первый же снаряд сорвал наступление. Французы откатились. Правда, на миг.

После залпа трех пушек пришлось протереть глаза. Гарь с копотью мешали видеть состояние боя.

Когда вернулся к Кутузову, вечер уже опускался на долину. В низинах застыл дым, как туман над прудами. Легкий иней покрывал обозы, убитых не успевали убирать, но никто не сетовал, поскольку это было лишь началом. Михаил Илларионович стоял у карты, разложенной прямо на санях. Он посмотрел на меня, как смотрят на человека, вернувшегося с того света.

— Живой, голубчик! Значит, прав был я, а не судьба.

— Нас спасла топография, — ответил я. — И немного… инженерной дерзости.

Он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Где-то в глубине его взгляда читалось: это всего лишь отсрочка. Француз давил. Александр был не готов. А мы, как щепка между жерновами, могли лишь исполнять желания всесильных, но бездарных правителей.

Подошел Буксгевден. Быстро обменялись короткими фразами. Я поймал их смысл. Из штаба левого крыла поступили известия о подозрительной активности. Кто-то проникал в расположение штабов, будто бы под видом австрийцев. Сперва думали, местные, ищущие еду. Но кое-что не сходилось.

— Это не крестьяне, — сказал я. — Они знали, куда идти. Знали, когда. А один из таких… следит за мной.

Буксгевден нахмурился, ничего не поняв. Кутузов посмотрел долгим взглядом зрячего глаза.

— Иван Ильич, — обратился он. — Пусть к нему приставят охрану из числа казаков Дохтурова. Тихо. Без пыли. Мы не отдадим Довлатова французам, даже если он им более ценен, чем вся батарея. Помилуй бог! Уже и враг прознал о тебе, голубчик наш, инженер. Так скоро и Бонапартий узнает, что в русских рядах тайком создает свои изобретения какой-то адъютант Кутузова. Вот будет потеха, господа! Охрану моему помощнику!

Иван Ильич кивнул.

— Уже сделано. Два человека. Один будет из моих гренадеров.

Я вздохнул. Это было неприятно. Я не любил охрану. Но понимал, что теперь это необходимо. Если Аракчеев утратил возможность следить, то у французов возник соблазн воплотить ее в жизнь. А что? Если неприятель уже прознал о моих способностях, относящихся не к их времени, запросто могут взять где-нибудь в плен. Расставить ловушки, напасть из засады. Много ли надо в пылу боя? Потому и мелькает все время этот шпион. Приказом государя Аракчеев отстал, зато появился новый лазутчик. И кто из них хуже — черт его знает.

А когда вернулся под парусиновый полог в землянке рядом со штабным обозом, то почувствовал, как снаружи кто-то дежурит. Поскрипывал снег, иногда кашляли. Собаки не лаяли, только пламя горело где-то вдалеке, а рядом шепот одного из казаков:

— Не знаешь, Петро, кто он таков? Говорят, охфицер секретный, а сам с железом возится…

— Может, сам черт, — ответил второй, тоже шепотом. — Но наш черт. Не хранцузский, это уж точно.