Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 2

А вот и первая странность, случившаяся со мной, как я потом обнаружил. Пробел памяти. Будто что-то стерло целые эпизоды моей жизни в теле Довлатова. Какие-то битвы промелькнули и тотчас же рассеялись. События, даты, само существование меня на фоне жизни Кутузова — все как бы сдвинулось вперед, как сдвигается геологический пласт какой-либо эпохи. Только тут вроде бы подсознание пролетело мимо, не останавливаясь на деталях. В моем времени такой феномен назвали бы «Сбой программы». Перезагрузка. Я сразу очутился в 1805 году, как показал календарь. Казалось бы, в Псков и обратно я съездил за неделю. Управился быстро, и в дороге, не заворачивая в столицу, нагнал экипаж хозяина. Но это уже был другой отрезок времени. Парадокс пространства, как сказал бы всем известный старик Эйнштейн.

И как окажется позднее, таких сдвигов и сбоев в памяти у меня будет еще предостаточно…

…Пока же Кутузов остановился на почтовой станции. Встретил меня радушно, сразу усадив за стол. С утра у меня не было ни крошки во рту, поэтому накинулся на угощение, попутно рассказывая детали:

— Чертежи отдал, Михайло Ларионыч. Вашими указаниями мне предоставили мастерские, а местные умельцы сразу взялись за работу. Скоро поступят первые конструкции, а там и производство наладится. А что у вас?

— Ты кушай-кушай, голубчик. Рад тебя видеть. Казалось бы, неделя прошла, а не хватало мне тебя, друг любезный. Иван Ильич нагонит нас позже. Платов в войсках. Полковник Резвой где-то во дворце ошивается, а Коновницын с моими бумагами засел в кабинете. Вот, только Прохор и остался со своей хмурой физиономией. Гол как сокол я, Гриша. Одна отрада в тебе.

Я хитро прищурился:

— А не вы ли исподтишка и послали меня в Псков, чтобы я отвез чертежи?

Он немного подумал, потом рассмеялся:

— Признаюсь, право слово. Имел такое желание. Но лишь ради того, чтобы твои изобретения достигли армии.

Переночевав, мы отправились дальше. Три пары кавалергардов скакали по бокам коляски. Мы внутри, Прохор на запятках. Следом по наезженной колее тащилась повозка с прислугой и скарбом. Замыкал процессию взвод лихих казаков — вот и весь наш эскорт. Мой хозяин был учеником Суворова, поэтому не любил излишеств.

В первых числах сентября приехали во Львов, чем-то напоминавший Вильну, где я уже бывал с Кутузовым: те же узкие улочки, те же костелы, те же лапсердаки евреев и самодовольные лица чванливой польской шляхты. За Львовом чувствовалась близость русской армии. Хозяин принял под свое начальство штаб офицеров. Теперь нас прибавилось. Из простой дорожной процессии мы на ходу превратились в полноценную войсковую единицу. Экипаж обгоняли медленно тянувшиеся больничные фуры и австрийские маркитанты с провиантом. Наконец 9 сентября догнали хвост шестой колонны Подольской армии.

Солдаты, увидев командующего, заговорили:

— Глянь-кось: Ларивоныч!

— Кутуз приехал, Кутуз!

— Он опять поведет нас на турку?

— На какого турку! Не знаешь, с кем воевать будемо?

— Не знаю, дядя. А с кем?

— У нашего царя-то поди размолвка вышла с цесарем…

— Что у тебя, глаза повылезли? Аль не видишь, как цесарцы круг нас увиваются? Какая тут размолвка?

— Француз задирает Расею, вот кто. Некой Бонапартий у них выискался. Долбит всех без разбору — и немца, и цесарцев. Вот и послали за нами…

— Кутуз-батюшка даст им пороху понюхать. Вот поглядишь, молокосос у меня.

До Тешена русская армия шла по условленному маршруту не спеша. Мы следовали в арьергарде колонны. Прохор сменил кучера и правил коляской самолично. Никаких ковров или столовых сервизов, никаких оркестров и пышных шатров: все по-походному, скромно, без изыска. Командующий был прост, как в свое время Салтыков, Румянцев, Суворов, которых он почитал. Солдаты гордились Кутузовым.

Австрийцы просили поторопиться: их сильно встревожило сообщение о том, что Наполеон из лагеря при Булони необычайно быстро двинулся к Рейну.

Для того чтобы ускорить марш русской армии, австрийцы аккуратно выставляли необходимое количество подвод. Русскую пехоту везли на перекладных утроенными переходами до шестидесяти верст в день. На каждый фургон садилось по двадцать человек с полной выкладкой. С других двенадцати человек в этот же фургон складывали ранцы и шинели, а сами солдаты шли пешком. Через десять верст менялись: шедшие садились на подводы, а ехавшие шли налегке с одним ружьем и патронными сумками. Все это я заносил в походный дневник.

Привалов не делали. Ночевали обычно в селениях. Каждый хозяин ожидал гостей у калитки. Пропустив во двор столько солдат, сколько ему было назначено на постой, хозяин закрывал калитку на запор. Тут солдат ждал сытный ужин, винная порция и мягкая, чистая постель. По дороге было много фруктов, особенно винограда. Как ни быстро продвигалась армия, но австрийцам и это казалось медленным. Вена просила Кутузова, чтобы он давал отдых армии не на третий, а на пятый день. Кутузов не согласился.

— Вот еще! — гневался он. — Буду я своего солдата изнурять. А коли битва нагрянет? Солдат уставший пойдет воевать в охотку? Нет. Не пойдет. Разве что из-под палки. А палки мы устранили, господа.

Несмотря на то, что пехоту подвозили, поспешность движения все-таки давала себя знать: солдаты сильно уставали в переходах. А от ходьбы по каменистым шоссейным дорогам быстро рвалась обувь. Двойной фураж, который австрийцы отпускали для артиллерийских лошадей, не мог прибавить им силы, чтобы переносить утроенные марши. Михаил Илларионович все это видел, все учитывал, а я вносил необходимые записи.

В погожий осенний день 24 сентября мы въехали в союзную столицу.

Армия не шла вслед за нами, мы явился в Вену неожиданно. Нас никто не встречал. Однако уже через несколько минут прохожие быстро распознали одноглазого Кутузова и бежали за каретой, оглашая улицы криками:

— Виват, Кутузов!

— Виктория!

Когда мы доехали до русского посольства, у дома уже образовалась шумно приветствовавшая толпа. Венцы вопили от восторга. Кидали венки, осыпали подарками. Одна молодая шалунья бросилась мне на плечи, обвив руками. Всюду слышался смех, ликование. Русский посол в Вене Разумовский предоставил в распоряжение Михаила Илларионовича целый этаж посольского дома. Кутузов с удовольствием оставил надоевшую за бесконечный, утомительный марш карету. Наконец он мог, как следует привести себя в порядок и выспаться на хорошей постели.

— Гришенька, братец, нагрей-ка мне таз с водой. Ноги попарю, а то опухли с дороги.

Прохор было сунулся с чайником, но был отослан:

— Я Довлатова просил, а не тебя, шельмец. Надоел ты мне, батюшка, преизрядно своим брюзжанием. Милая Катерина Ильинишна, и та меня так не доводила.

Рассмеялся. Прохор, бурча под нос недовольства, ретировался. Но долго отдыхать не пришлось. На следующий день Кутузов поехал с Разумовским представляться императору Францу Первому, который жил в своем загородном охотничьем замке. Цесарь любезно принял русского командующего. Благодарил за быстрый марш, расспрашивал, в чем нуждаются русские войска, сказал, что поможет во всем, и тут же подарил шестьдесят тысяч серебряных гульденов русским офицерам на дорожные расходы. Пригласил нас к обеду. За столом рассыпался в похвалах своему союзнику. Вытирая рот салфеткой, заметил:

— Приятно иметь дело с императором Александром — он ничего не делает наполовину!

«Да, для Австрии, но не для России», — подумал я, глядя с другого конца стола на лицо хозяина. Михаил Илларионович, прищурив зрячий глаз, думал, очевидно, о том же.

26 сентября мы встретились с вице-канцлером графом Кобенцелем, которого я помнил из учебников своего времени еще со школьной скамьи. Кобенцль много лет прослужил послом при русском дворе. Был завзятым театралом — вечно участвовал в каких-либо домашних спектаклях Петербургской знати. Несмотря на свой почтенный возраст и внешность ухаживал за красавицей женой князя Долгорукова. Помнится мне, был грандиозный скандал, но сейчас не об этом.

Кутузова, прежде всего, беспокоила разобщенность русско-австрийской армии, а в Вене царила уверенность в благополучном исходе кампании. Как ни уговаривал его Кобенцль остаться еще на денек в столице, чтобы побывать в театре, Михаил Илларионович не согласился. На следующий день, 27 сентября, он выехал из Вены в Браунау, сборное место его Подольской армии. Я сопровождал хозяина в коляске. Эрцгерцог Фердинанд, не дождавшись Кутузова, двинулся к Ульму. По плану гофкригсрата австрийская и русская армии должны были преспокойно там соединиться. Фердинанд наивно предполагал, что Наполеон, стоявший в Булони, будет невозмутимо смотреть на это. Когда же выяснилось, что Наполеон быстро двинулся к Рейну, австрийцы всполошились. Их план, прекрасный на бумаге, начинал трещать. Они потребовали, чтобы кутузовская армия продвигалась быстрее, чем могла.

И вот теперь Наполеон стоял в двух шагах от эрцгерцога, а Подольская армия Кутузова еще тянулась к Браунау.

Легкомысленный просчет Фердинанда был налицо.

Военный лагерь в Браунау встретил нас запахом дымящихся кашеваров, топотом коней и шумом перекличек. Ветер шевелил штандарты. В полуденном свете поблескивали шпоры штабных. Михаил Илларионович сошел с подножки, не торопясь, как человек, который знает: все и так будет по его слову.

— Где господин Багговут? — спросил он у первого офицера.

— У батальона саперов, Ваше сиятельство, — вытянулся тот. — Ждет вас с утра.

— Хорошо, пусть подойдет. А пока ко мне Фролова с вестовым. Не позже получаса.

Меня он оставил при себе, перебирая донесения. Бумаги с пометками князя Голицына, с австрийскими штемпелями, с секретными маршрутами. Одно из них я подсунул ему сам:

— Это из штаба эрцгерцога. Они все еще уверены, что Наполеон на прежних позициях.

Кутузов молча выдохнул, и я услышал, как зубы у него стиснулись.

— Бездарность, помилуй бог! — пробурчал он. — Им бы в карты играть, а не армией командовать. А ну-ка, голубчик, отметь на карте, где сегодня стояла шестая дивизия. Сопоставим с французскими колоннами.

Я расчертил указанные позиции. Михаил Илларионович кивнул:

— Видишь? Француз не дурак. Он бьет по швам, где слабее. Фердинанд слишком далеко. Он застрянет в Ульме. Если не отзовут — попадет в капкан.

Встал, прошелся по шатру. Добавил себе под нос:

— А мне нужна не победа, а время. Чтобы собрать всех, кто раскидан по равнине. Чтобы этот самозванец, этот Бонапартий, выдохся прежде, чем прорвется к столице.

Теперь Кутузов начал свою личную игру. Остальные еще только пытались постичь карту, а он уже двигал фигуры по доске. На следующее утро к нам прибыл гонец из штаба австрийцев — худощавый капитан в белоснежных перчатках, с подчеркнуто вежливыми манерами. Долго извинялся, прежде чем протянуть письмо с сургучом.

— Его императорское высочество эрцгерцог Фердинанд приказывает ускорить марш. Французы движутся стремительно, и необходимо немедленно соединиться под Ульмом.

Кутузов даже не взял бумагу.

— А если я скажу: мы не поспеем? Что скажет ваш Фердинанд?

Капитан австрийцев опешил.

— Но приказ…

— Приказ — для младших. Я не младший, мой милый, — Кутузов говорил мягко, но лицо у него было каменное. — Передайте: Подольская армия будет идти в своем темпе. Быстрее нельзя. Утомленный солдат, все равно что мертвый солдат.

Я видел, как у посланца дрогнул подбородок. Поклонился и вышел, не дождавшись разрешения.

Тем вечером я записывал в дневник все, что слышал и наблюдал. Лагерь дышал напряжением. То тут, то там вспыхивали перепалки между нашими и австрийцами: те требовали подчинения, а эти не признавали никакой власти, кроме собственного командования. Кутузов послал гонца к Александру с изложением всей обстановки, приложив к письму собственную карту. В письме были и мягкие обтекаемые фразы, и ясный намек: австрийцы ведут к катастрофе.

— Если царь меня не поддержит, мы все окажемся пешками на чужом поле. А я больше не пешка, Григорий.

Устало прикрыл глаз.

— Устроим им Ульм, если захотят. Но сами не попадемся.

Прохор, как всегда, подоспел с чаем, но выражение лица денщика было тревожное:

— Весть из австрийского лагеря, ваше сиятельство. Там… ну, говорят, что маршал Мак к утру будет окружен. Француз, мол, всех переиграл.

Кутузов не удивился. Он лишь кивнул:

— Вот и началось.

Весть о том, что Мак окружен, пришла под вечер. Перепуганный австрийский штабной примчался на взмыленной лошади, сунул в руки нашему дежурному бумагу с гербовой печатью. Не попрощавшись, сорвался в обратный путь. Кутузов прочел. Я успел подсмотреть, прежде чем он смял бумагу, бросив в очаг. Пламя взвилось мгновенно. На его фоне лицо Михаила Илларионовича казалось вырубленным из бронзы.

— Все, Григорий. Сработал точно, как я думал. Француз замкнул кольцо. Мак застрял. А Ульм оказался ловушкой.

Я стоял, держа карту, на которой несколько раз обводил последние позиции Мюрата.

— Что прикажете? — спросил я.

— Обход. Через Инн и дальше на северо-восток. Нам надо уйти, пока не сомкнули второе кольцо.

Подошел к груде карт, вытащил одну с австрийскими пометками и с досадой швырнул обратно.

— Эти идиоты сами себя сдали. А теперь будут умолять нас спасти, как всегда.

Пауза затянулась.

— Гриша, голубчик, запомни одно: хороший полководец не тот, кто идет на бой, а тот, кто умеет его избежать. Так говорил Александр Васильевич-батюшка.

На следующее утро колонны нашей армии двинулись на восток. Укрыться от Наполеона означало спасти сотни тысяч жизней. Но каждый час промедления грозил тем, что путь к спасению закроется. Кутузов велел идти малыми переходами, держаться в стороне от дорог, не разжигать костров. Он не доверял ни Мюрату, ни Бертье, ни самому эрцгерцогу.

По вечерам я записывал все, что происходило. И чем дальше мы шли, тем яснее становилось: армия спасается вопреки союзникам.

Ночью, когда лагерь притих, Кутузов подозвал меня к себе. Был в одних сапогах и шинели, надетой на рубашку.

— Поговорим, братец мой.

Миновав посты, прошли за шатры, к темнеющей роще. Ветер гнал дым от угасших костров, и звезды казались ближе, чем когда-либо. Млечный путь раскинул свои рукава по всему небу.

— Ты меня не подводил, — начал он, — ни в Очакове, ни в Измаиле, ни в Константинополе. Я вполне могу на тебя положиться, верно?.

— Стараюсь, ваше сиятельство.

— Не надо этих «ваших сиятельств». Я старый солдат, ты — молодой. И вот что скажу…

Он замолчал, глядя куда-то в темноту, словно видел там идущую по снегу колонну.

— Когда начнется настоящий бой, не кидайся в герои. Это ты можешь оставить офицерам на балах. А ты думай. Будь рядом, как прежде. Сохрани голову, остальное придет. Нам сейчас такие, как ты, нужнее пороха.

— Я понял, Михайло Ларионыч.

— Вот так-то лучше, дорогой мой. Тогда иди спать. Завтра будет тяжелый день.

…И он наступил, этот день.

Мюрат с севера обошел нам путь, захватив ключевой мост у Линца. Французские драгуны кружили на флангах, словно стервятники. Кутузов отдал приказ к ночному маршу: оставить обозы, идти только с боевыми частями, оружие при себе, костров не разводить. Наша армия двигалась к Вене. Но события обернулись стремительным обманом: французские корпуса под командованием Наполеона молниеносно пересекли Рейн, обошли австрийскую армию генерала Мака с тыла и оказались между ней и нами. В течение первых дней октября французы уже форсировали Дунай у Донаувёрта, затем при Эльчингене разгромили австрийцев, оставив Мака в Ульме почти без надежды на спасение. В самом сражении мы не участвовали, поэтому записал его себе в дневник по памяти, с чужих слов. Битва под Хаслах-Юнгенингеном 11 октября показала — даже численное превосходство австрийцев было ничем против точных малых французских отрядов, которые замедляли отступление союзников. А 14 октября маршал Ней бросил удар войска на мост у Эльчингена, окончательно пресекая австрийский отход — это стало предвестием капитуляции.

Мы с Кутузовым тоже были втянуты в это смерчевое движение. Когда французы почти окружили город, австрийцы были вынуждены сложить оружие — почти 60 000 солдат сдались практически без боя. Русские войска, находясь все еще далеко, оказались вне игры. А сам Кутузов выступил как благоразумный стратег: понял, что сражение с Наполеоном сейчас бесперспективно, и начал отступление, чтобы соединиться с Багратионом в Моравии. Здесь я впервые столкнулся с фамилией этого легендарного полководца, который станет сподвижником и другом моего хозяина наравне с полковником Резвым, Платовым и Иваном Ильичем. Славное имя Багратиона я помнил еще со школьной скамьи. Кто ж не знал о нем в моем времени?

Но наш эпизод — это не просто марш и сдача. Находясь в штабе при штабе Кутузова, я предложил экспериментальную разработку — домкрат-шага для артиллерийских орудий, упрощающий их установку без толпы солдат. На стыке боев при Вертингене и перехода нашей армии реконструкция позволила быстро перегруппировать два орудия для разминки редута. Французы атаковали неожиданно — стрельба, крик, земля задрожала — и моя система сработала: два орудия к утру уже стояли у редута, где должна была быть баррикада, сдерживая натиск кавалерии. Это спасло десятки жизней: артиллеристы успели занять позиции, в то время как австрийцы уже дрогнули — французская атака отскочила, солдаты задержали продвижение.

— А как вы, господин прапорщик, нам помогли! — расхвалил мое новшество капитан артиллерийского расчета. — Допрежь мы никогда не слыхали о таком. Рассказать канонирам, что это ваша идея?

— Никоим образом! — отклонил я решительно. А у самого похолодело в груди. Если узнают в штабах, что это мои разработки — не вылезать мне тогда из тульских оружейных мастерских. Чего доброго, указом Аракчеева меня могли сразу перевести в тыл, оторвать от Кутузова. Если мой хозяин был теперь всесилен в войсках, то Аракчеев набирал силу при дворе императора. Любое его повеление тотчас исполнялось. — Я ведь простой адъютант, господин капитан, — осадил я рвение артиллериста. — Пришла в голову идея, срисовал ее на бумаге. А военные конструкторы воплотили в жизнь. Делов-то…

— И откуда у вас такие идеи, — завистливо хмыкнул тот.

— Во сне приснилось, — пришлось соврать. — Я когда-то в молодости заведовал у барина кузницей, читал кое-какие труды по орудиям. Да в Турции, будучи помощником его превосходительства посла, кое-что намотал на ус. Вот и пригодилось.

Капитан, пожав руку, отправился в свой расчет. Уже вечером, когда все улеглось, Кутузов подошел ко мне:

— Григорий, ты сегодня выручил нас своей идеей. Вовремя ее внедрили в войска. Артиллерия могла туда встать только через час — а бой уже шел.

— Рад помочь, Михайло Ларионыч — ответил я.

— Молодец ты. Головой думаешь не как адъютант, а как настоящий командир.

И это прозвучало как самая ценная похвала.