Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 5

Но это только казалось…

В эту ночь Александру не спалось: все хотелось поскорее насладиться победой. И он, и его главный советчик Долгоруков боялись одного: как бы Наполеон не удрал, пользуясь темнотой зимней ночи. С вечера Долгоруков сам объезжал посты, велев наблюдать за французами, а если они начнут отступать, то следить, по какой дороге пойдут, чтобы нагнать неприятеля.

Второй ярый сторонник наступления — генерал Аракчеев, прибывший из столицы — начал нервничать. Чем ближе становилась роковая минута боя, тем он чувствовал себя неспокойнее. Александр желал предоставить своему любимцу возможность разделить с ним славу победы, хотел поручить ему одну из колонн, но слабый духом Аракчеев отказался.

— Не выношу вида крови, ваше величество.

Очевидно, забыл, как в Гатчине и Петергофе прогонял сквозь строй солдат, в злости сам вырывая у них усы. Та кровь не производила на Аракчеева никакого впечатления. Об этом знали все, в том числе и я в образе Довлатова.

Александр проснулся до света. Все окутывал густой туман. Выбритый, одетый в парадный мундир, он казался себе безмерно красивым, уже осененным лавровым венком победителя. В сопровождении нарядной, напыщенной свиты государь поехал к Кутузову. Его злил этот упрямый командующий. Император подъехал с пышной свитой к пригорку. Но генерала там не было.

— И чего он там спит? — раздраженно обернулся к свите Александр, не желая считаться с тем, что Кутузову не двадцать восемь лет, а шестьдесят. Он не знал, что командующий только два часа тому назад лег спать.

— Разбудить! Или я не отец всей России?

Михаил Илларионович тотчас же явился по приказу императора. Тот захотел проехать с командующим вдоль расположения русских войск. Мне было видно, как они подъехали к ближайшей бригаде генерала Берга. Тот со своим штабом грелся у костра.

— Твои ружья заряжены? — спросил император.

— Никак нет, ваше величество.

— Зарядить! Солдаты накормлены?

— Нет провианта, ваше величество.

— Накормить! Раненых много?

— Две сотни, ваше величество.

— Перевязать! Орудия чищены?

— Устанавливаем, ваше величество.

— Почистить!

Он внутренне любовался собой: смотрите, вот какой полководец!

А старый Кутузов, сутулясь, сидел на коне и смотрел как-то не очень уверенно, не очень весело.

— Ну, как полагаете, Михаил Илларионович, дело пойдет хорошо? — бодро спросил император.

— Кто может сомневаться в победе под предводительством вашего величества, — ответил Михаил Илларионович.

Я прекрасно понимал состояние духа своего хозяина. Он ответил, как старый дипломат, привычной придворной льстивой фразой, в которой не заключалось ничего, кроме иронии.

Александр не переносил, когда кто-нибудь угадывал его слабость. В нем уживался хитрый и двуличный человек. Поэтому на всякий случай поспешил обеспечить себе отговорку:

— Нет, нет, командуете вы. Я здесь простой зритель!

Театрально замахал обеими руками, будто отказываясь, и поспешил дальше. Кутузову оставалось только вежливо поклониться.

— Хорошенькое дело, — тихо поделился он с Иваном Ильичем. — Я должен командовать боем, которого, видит бог, не хотел предпринимать.

И последовал за императором. А я заранее знал: хотя государь затеял это сражение против желания Кутузова, но, в случае неудачи, свалит, как всегда, всю вину на него.

На следующее утро император не появился. Его свита молчала, будто их хозяин провалился сквозь землю. По лагерю пошел слух: Александр Павлович уехал на ближайшую мызу. Отдохнуть, так сказать, прийти в себя, в свои мысли.

— Мальчишка, — буркнул Кутузов. — А нас оставил с французами. Ладно. Пусть отдыхает. Он нам не помощник.

На северо-восточном рубеже началась перегруппировка. Багратион отдал приказ готовить укрепления в районе деревни Посориц. Оттуда, по данным разведки, могла начаться следующая атака. Я лично следил за установкой двух моих механизмов: один позволял мгновенно перенаправить батарею, другой мог втрое ускорить разворот лафета в узком овраге.

— Что ты снова изобрел? — подошел полковник Резвой, бросив на конструкцию скептический взгляд.

— Упростил поворотную ось. Без нее мы не смогли бы прикрыть фланг, если ударят от Вишау.

— Стало быть, ты и мыслишь, и чертишь, и под пули лезешь. Начнешь еще приказы за Кутузова подписывать?

Я только рассмеялся. Полковник шутливо толкнул меня в бок. И в тот момент мы увидели снова того незнакомца. Он стоял на краю леса, будто сливаясь с деревьями. Все тот же человек — в сером сюртуке, без знаков различия, с холодным лицом и внимательными глазами. Я не мог понять, почему он казался таким… неуместным . Будто попал сюда не из армии, а с портрета другой эпохи. Ни жестов, ни разговоров, один только взгляд обо всем говорил. Пронзительный, словно записывающий все мои изобретения.

— Видишь его? — спросил Резвой, незаметно указав подбородком.

— Вижу. Вчера видел еще двоих. Один говорил с денщиком Аракчеева, другой с полковником из свиты императора.

— А сам Аракчеев?

— В лагере не показывался. Но слышал, что он как всегда с императором.

— А этот? — махнул рукой в сторону незнакомца Резвой.

— А этот шпионит.

Я сжал губы. Раньше мне думалось, что шпионы — это маскарад и игра. Но теперь вдруг чувствовал тоску по своему бывшему телу. И тут же всплыло, как там, в моем времени, дочурка всегда просила: «Папочка, а давай поиграем в догонялки. Ты будешь шпионом, а я буду от тебя убегать…»

Вот и мне вдруг отчаянно захотелось: а не послать ли все к бесовой матери? Взять, и провалиться сознанием куда-нибудь к черту на кулички. Сделать себе провал памяти. Сбой программы. Перезагрузку.

К сожалению, по заказу такой феномен не работал. Очевидно, он возник у меня по какому-то своему плану, когда я в первый раз провалился в памяти. Сколько не пытался объяснить себе причину, ничего не выходило. Вздохнув, я глянул в сторону незнакомца. Как и в прошлые разы, он исчез незаметно.

К утру следующего дня по батареям прошел слух: Александр возвращается. Едва к полудню у штаба собрались офицеры, как появился сам император.

— Все тот же юный, — заметил сквозь зубы Иван Ильич. — Только теперь с болезненным румянцем и потухшим взглядом.

— А кто рядом с ним? — шепотом спросил я.

— Рядом? Ну, тот, что справа мрачный, это Новосильцев. А кривит губы, это Волконский.

Государь прошел мимо строя, окинул нас взглядом и вдруг замер напротив меня.

— Это вы — поручик Довлатов?

Я вытянулся, похолодев до пяток.

— Так точно, ваше величество.

— Говорят, вы спасли артиллерию?

Я прикусил язык. Ну, вот, черт возьми. Перед всем штабом офицеров. Теперь каждая собака будет знать, что я обладаю склонностями к диковинным изобретениям. За меня ответил Кутузов:

— Этот молодой человек изобрел конструкцию, которая позволила нашим батареям отойти и открыть огонь с новой позиции. Без потерь. Багратион подтвердит.

Александр смотрел на меня, как на букашку. Только разумную. Будто решал у себя в уме задачу, а я был лишь насекомым в его глазах.

— Вы инженер?

— Нет, ваше величество. Солдат.

Он кивнул, ничего не сказав. Лишь пошел дальше осматривать строй. А я заметил, как серый человек из леса — тот самый, из леса — на мгновение наклонился к Новосильцеву и что-то прошептал. А тот утвердительно хмыкнул.

Перехватив мой взгляд, Иван Ильич тихо сказал на ухо:

— Запомни его лицо, Гриша. Он не просто шпион. Он может быть твоим приговором.

Штаб снова переехал. На этот раз в Бухлау. Деревушка, затерянная среди холмов и болот, с каменной кирхой и пустыми избами, уходила дворами в холмы. Жители спрятались еще до начала сражений — и в этом пустом, вытоптанном поле, Кутузов решил отдохнуть. Принесли барабан. Устроившись в походном кресле, хозяин вытянул на него уставшие ноги. Прохор, тут как тут, хлопотал с тазиком нагретой воды. Лодыжки командующего опухали после натруженных дней. Мы с Иваном Ильичем развернули карту, облокотившись на перевернутую бочку. Вдали гремели запоздалые залпы — это австрийцы пытались сдержать французов у Раусница.

— Оттуда пойдут? — спросил он.

— Или от Брюнна, — кивнул рядом стоящий штабной адъютант Коновницын. — Хотя… я не удивлюсь, если ударят в лоб, как под Ульмом.

Мимо прошел ротмистр с перевязанной щекой. Потом артиллерийский капитан, тот самый, кому я помог своим механизмом. Подмигнул мне, склонившись учтиво. За ним… А за ним — он .

Снова он . В узкой шинели без знаков различия. Мне стало жутко. Ведь ни один патруль его не останавливает. Ни один офицер не проверяет его документов. Завидев соглядатая из числа аракчеевцев, каждый штабной офицер старался спрятать глаза, уступая дорогу. Так, беспрепятственно, они и ходили по лагерю. Мы насчитали троих, а сколько таких еще было? Каждый из шпионов, вероятно, следил за кем-то из своих личных объектов, к которым были негласно приставлены. Кто-то за Багратионом, кто-то за Долгоруковым, а вот этот за мной. Не за Кутузовым, а лично за мной — это я уже понял, когда император прилюдно похвалил мои разработки. И что из этого следует? — спросил я себя. — А то, братец Довлатов, что тебя скоро захватят аракчеевцы. Поместят в темный подвал, и будешь там чертить свои изобретения, питаясь хлебом с водой в окружении крыс.

Словно кукловод, то показывающийся в массе, то исчезающий в дымке, незаметный, но постоянный, мой личный шпион не приближался ко мне. Я чувствовал его присутствие как ветер, проходящий сквозь щели.

— Сегодня он смотрел на карту, — шепнул Иван Ильич. — Стоял за твоим плечом, как только ты отошел.

— Думаете, Аракчеев замешан?

— А ты думай глубже. Возможно, Александр.

— Зачем?

— Чтобы понимать, на что ты способен. И на что решится Кутузов. Возможно, вы оба не на своих местах.

О, как он был прав! Я хотел подтвердить, но как объяснить человеку девятнадцатого века, что я нахожусь не на своем месте лишь потому, что мой разум в теле Довлатова прибыл из будущего . Как разъяснить, как втолковать, что я дитя совершенно иного века, и что мои достижения здесь у них, всего лишь изобретения грядущих столетий?

Мысли оборвались сами собой, потому что в этот момент раздались шаги. Не шаги, а чеканная поступь сапог. Медленно, с характерными щелчками о гравий.

— Поручик Довлатов? — раздалось за спиной.

Обернулся. Передо мной стоял майор с документом в руке.

— Подпишите. Отныне вы прикомандированы к Главной квартире командующего армией. По личному распоряжению Его Императорского Величества.

— Меня? — переспросил я.

— Вас.

И ушел, не дав объяснений.

Я стоял с листом в руках, ощущая, как холод сочится под шинель. Позднее Кутузов выслушал это.

— Вот и началось, — вздохнул он.

— Что началось, Михайло Ларионыч?

— Ты стал собственностью. Императорской. Теперь не мне решать, куда ты пойдешь, что изобретешь и кого спасешь. Тебя берут на поводок.

— Вы считаете…

— Я считаю, что за нами — не один шпион. Они сеткой опутали нас. Кто-то уже докладывает Аракчееву, кто-то будет принимать решения у самого императора. Две власти сразу. Интересно, какая из них пересилит другую? Государева, или его фаворита?

Он отхлебнул настойку, поставил стакан и добавил почти шепотом:

— Ты оказался слишком мудрым в своих изобретениях, Гриша. А Александр не любит, когда кто-то действует без его ведома. Даже на благо нашей отчизны.

Ночью нас подняли по тревоге. Французы начали разведку боем. Перестрелка у деревни переросла в бой. Тут я тоже увидел, как быстро действует мой механизм. Батарея, которую мы едва успели поднять из грязи, нанесла удар точно по головным редутам французов. Несколько минут рубки на саблях, и линия прорвалась. Русские солдаты подгоняли штыками пленных. Сквозь клубы артиллерийского дыма виднелись группы раненых, сдающихся без боя. Мы победили. Локально. Но чувство было отнюдь не победное. Во всяком случае, для меня.

К утру ко мне подошел Новосильцев. Он держал папку с бумагами. Я даже не успел отдать честь, как он сам заговорил:

— Поручик Довлатов. Вы умеете чертить?

— Да.

— Умеете считать баллистику, вести таблицы, объяснять свои идеи?

— Умею.

— Тогда ожидайте. Вас скоро пригласят. Там и расскажете.

Ушел, не простившись. А на пригорке снова стоял серый человек.

На этот раз — с другой стороны лагеря.

Дорога вновь разбухла под дождем. Сапоги утопали в грязи, обозы буксовали, лошади храпели от натуги. Боев не было, но напряжение не спадало. Мы шли, а француз будто поджидал, не показывался. Затих, не спешил, сидел с расставленными ловушками с достоинством охотника. В штабе стояла мрачная тишина. Кутузов в этот день не принимал никого. Опухла правая нога, болела зарубцевавшаяся рана, и даже Багратиона выслушал сквозь зубы, велев тому:

— Действуй по здравому смыслу, а не по бумаге, Петр Иванович. Александр вблизи держится отрешенно, будто считает себя Македонским. А ты, голубчик, ссылайся на меня, ежели что. Вскорости мы тоже ударим Бонапартию в тыл. Но прежде, иди, братец, отдохни. А то лица на тебе нет, одни бакенбарды торчат.

Оба улыбнулись. Я вышел из штаба с картами подмышкой, и вновь, уже в третий раз за два дня, заметил того человека в шинели. Он стоял у обломанной изгороди, из раскрытого ворота виднелся плохо пригнанный мундир штабс-капитана. Не ел, не курил, не говорил ни с кем. Просто смотрел. Смотрел на меня.

Я пошел по другим делам, он оказался у кухни. Вечером у конюшен. Утром за церковью в деревне, куда я зашел на несколько минут. Ни слова, ни жеста, только глаза стреляли из-под фуражки. Я ничего не сказал Ивану Ильичу, но чувствовал, как внутри поднимается тот самый холодок, что не раз спасал меня еще в том, моем собственном времени. Рассудок вторил каждый день: «За мной следят. Целенаправленно. И не как за офицером, а как за инструментом».

Почему именно сейчас? Почему за мной, а не за кем-то еще? Да все очень просто. Я снова вернулся к своим ночным мыслям. Все эти месяцы я предлагал простейшие вещи в виде тележного тормоза, домкрата, подъемной штанги для батарей или дощатого каркаса для быстрой сборки понтонов. Все это вместе взятое слишком просто, чтобы быть гениальным. А тут, на тебе, вот вам, пожалуйста — сразу лафеты для пушек, калибр, баллистика, схемы утяжеленной артиллерии. Как говорят в моем времени: «и тут Остапа понесло…»

Засветился, едрена феня! Не выдержала душа поэта, а точнее, мастера-станочника. Забыл, в каком веке нахожусь, среди какого двора, где на каждом углу шпионы. Плюс на «всю ивановскую» перед рядами офицеров меня похвалил император. Вот и пожинай теперь лавры, идиот! — обругал сам себя.

Аракчеев.

Это имя шевелилось у меня в голове, как заноза.

Он не мог не знать. Он не мог не понять. И, может быть, уже не раз слышал от кого-то, говорившего шепотом:

— У Кутузова при штабе ходит один адъютант. С головой-то он будто откуда-то с заморских берегов. Уж больно хитер и разумен, ваше сиятельство…

А я представлял себя за толстыми стенами крепости. С чернильным набором, пыльными книгами, на расчерченном полу, где мне приказано будет чертить винтовки, пушки, машины. Аракчеевский человек приедет за мной, и у него будут на то полномочия. Государь, хоть и юн, но на поводке своего фаворита. Михаил Илларионович, хоть и велик, но не всесилен. Здесь еще не Бородино, когда он сможет меня защитить. Здесь под боком государь, а люди Аракчеева вершат судьбы многих.

В тот вечер я не ел. Не мог побороть отчаяние. Утром я подошел к Ивану Ильичу.

— Неужели, меня оторвут от командующего? А он ведь и оспорить ничего не сможет. Вот черт! Я сам виноват, что на всеобщее обозрение начал внедрять свои изобретения. Что делать, Иван Ильич? Эх, был бы тут рядом Матвей Иванович Платов, он помог бы советом.

— Наш бравый атаман казаков сейчас далеко, Гриша. Основал донское казачество в Новочеркасске. Почитай, генерал-лейтенант уже. А мы здесь. Нам и решать. Думай, кто еще в нашей армии хотел бы утащить изобретателя от Кутузова? Тебя вроде бы вызывали к кому-то?

— Вот и не знаю, к кому именно, Иван Ильич. К Аракчееву? К государю? Кому еще я понадоблюсь? Не Долгорукову же…

Мы рассмеялись. Точнее, смеялся он, а я лишь выдавливал улыбку. Утром мне предстоял визит к всесильному и таинственному хозяину. Вот только к кому из двух?