Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 8

К вечеру накануне боя весь лагерь гудел. Кто-то точил штык, кто-то допивал вино, кто-то писал матери, словно чувствовал, что письмо все равно не дойдет. Австрийцы ходили по биваку с надменными лицами, как будто уже вырезали на медалях: «За победу при Аустерлице» . Я шел вдоль телег и слушал, как снег хрустит под ногами. Один из моих охранников, солдат с лицом булыжника, спросил:

— Спать будете в палатке, господин адъютант?

— Не знаю, — сказал я. — Возможно, вообще не буду.

В темноте, у обозов, я вдруг почувствовал взгляд. Нет — не просто взгляд, а выученную привычку смотреть, не выдавая себя. Где-то среди черных силуэтов, в массе живых теней, стоял тот, кто знал, где я сейчас нахожусь.

— Хранцуз, — прошептал второй охранник. — Думаю, их разведка уже внутри нас, вашбродие.

Я кивнул. Француз, а может и австриец, переметнувшийся к Бонапарту. А может, кто-то, кто умеет переодеваться и менять лагеря, как перчатки. Но он смотрел не на Кутузова, не на Долгорукова. Только на меня.

Вернулся к костру. Кутузов сидел, кутаясь в шинель, глядя в пламя. Словно бы молчал с ним, как с равным.

— Завтра они начнут на рассвете, — сказал он. — План у них написан, как по нотам.

— Но музыка может быть фальшивой, ваше сиятельство, — ответил я.

Он кивнул. Не усмехнулся, не одобрил, просто кивнул, глядя в огонь. В эту ночь никто не спал. Даже Бог, если он обитает на облаке. Туман был густой, как молоко, и не собирался рассеиваться. Утро второго декабря встретило нас не фанфарами, а удушливой белизной, как будто сама природа отказывалась быть свидетелем того, что грядет.

— Штаб у Ольмюца уже не отвечает, а вестовые перехватываются французами, — передал гонец, запыхавшийся, в обледенелой шапке. — Дохтуров просит подтверждения: начинать ли наступление на правом фланге?

Кутузов не ответил. Мне было видно со стороны, как он стоял, опершись обеими руками на трость. Глаз его смотрел в туман, будто пытался разглядеть сквозь него не позиции французов, а последствия всего сражения. Я стоял поодаль, рядом со своими телегами, с охраной. Уже не было соглядатаев Аракчеева, исчезнув по мановению указа государя. Но сегодня я чувствовал другое присутствие. Французы. Они были где-то рядом. Возможно, среди крестьян. Возможно, в форме раненого австрийца. Чего стоит лазутчику, владея русским языком, перевоплотиться в нашего солдата? Я чувствовал, как кто-то с интересом следит за моей походной повозкой, в которой лежали последние эскизы нового передвижного лафета.

— У тебя было ощущение, — спросил Иван Ильич тихо, на ухо, — что сегодня победа невозможна?

Он говорил как человек, у которого слишком много сражений за спиной, и каждое оставило занозу в душе.

— Нет, Иван Ильич, — пришлось соврать мне. — Просто есть ощущение, что мы не те, кто вершит судьбы тысяч солдат. Благодаря двум самонадеянным императорам, сегодня поляжет много людей.

Слева затрещал фальшивый сигнал трубы. То ли по ошибке, то ли от страха. Австрийские офицеры метались на конях, перегруппировывая дивизии, словно кто-то уже начал наступление. Движения происходили без приказа, без связи, без смысла. Мы стояли, ожидая французского удара, а на деле подставляли сами себя. Колонны с южного фланга уже начали выдвигаться и, как мне показалось, слишком рано. Слишком быстро. Буксгевден в горячке решил действовать.

Кутузов молчал.

— Где государь? — спросил я.

— У Пробсниц, с австрийцами, — ответил кто-то. — Он с Вейротером.

Вейротер. Проклятый картограф!

Подбежал юнкер с докладом:

— Французы на Праценских высотах не обнаружены, ваше благородие. Они ушли вниз, в долину.

А я мысленно отметил про себя: они не ушли. Просто их не видно. Они ждут, когда мы раскроемся, как раковина, чтобы ударить в самое мясо.

Михаил Илларионович, наконец, поднял глаза на горизонт. Руки подрагивали, то ли от холода, то ли от того чувства, которое давно уже съедало моего хозяина: всё идёт не так . Я видел — он знал это, он чувствовал нутром, как опытный полководец.

— Передайте князю Багратиону, чтобы не выдвигался без подтверждения, — сказал он негромко. — И к чертям Вейротера с его картами. Я не вижу фронта. Я вижу только туман.

Я двинулся к посыльному, но не сделал и трех шагов, как перед нами вырос силуэт — стройный, высокий, в обмундировании гвардейца. Снял шапку, поклонился.

— Его величество прибыл на позиции, — объявил он торжественно.

Кутузов не ответил. Лишь подтянул трость поближе и встал прямее. Голос у сразу стал другим — тяжелым, как мокрый камень:

— Ну что ж, помилуй бог. Теперь нас точно загонят в бой.

Вскоре мы увидели Александра. Он был возбужден, лицо пылало, даже слегка улыбался, словно не чувствовал той мрачной тяжести, что нависла над долиной. Рядом с ним держался Вейротер, размахивая руками, словно дирижировал невидимым оркестром.

— Мы начинаем наступление! — почти крикнул император. — Французы отступают с Праценских высот! Это наш шанс!

Кутузов что-то пробурчал, но больше не спорил. Я видел, как он покорился. Нет, не в бою, а просто сдался царской воле, приказу, неумолимой логике имперской молодости, в которой не было ни капли мудрости.

Колонны тронулись. Медленно, неуверенно, цепляя сапогами мокрую траву, вспарывая туман штыками. Наш левый фланг уже исчезал за холмами, растягиваясь как змея. Когда первые пушки были выдвинуты вперед, и в их лафетах уже колотилась вибрация грохота, который еще не начался, я снова почувствовал чей-то взгляд. Обернулся. Человек в серой шинели, будто бы артиллерист, стоял метрах в тридцати, ничем не выделяясь от остальных.

— Черт вас раздери! — крикнул я. — Кто вы такой?

Охрана, приставленная ко мне по приказу Ивана Ильича, уже окружила фургон. Один из егерей что-то шепнул старшему. Те молча двинулись к незнакомцу, но он повернулся и быстро ушел в сторону обозов. Там и затерялся в колоннах наступления.

— Это уже не Аракчеев, — сказал Иван Ильич, подойдя ко мне. — Те люди исчезли. Это другие.

Я кивнул.

— Французы. Они уже знают, кто я.

— Нам надо спешить. Держи разработки при себе. Сегодня могут погибнуть не только солдаты.

По земле стелился туман, белый, вязкий, как молоко. Лип к щекам, затягивал глаза, застревал между пальцами на холодных винтовках. Мы шли, хотя не знали, куда. Шли, потому что таков был приказ государя, а приказы, как принято в армии, не обсуждаются.

Первый залп ударил внезапно: БА-ААММ! — не со стороны, где его ждали, а сбоку, почти с тыла. Французы не ушли с Праценских высот. Напротив, они нас там ждали. Кто-то из младших офицеров крикнул, обозначая направление, и сразу началась давка. Тыловые части, поверившие в «победный марш», стали сбиваться в кучу, затрудняя проход батарей. Мои телеги, загруженные новыми зарядными станками и пробными лафетами, оказались в центре мутного вихря. Смятение перерастало в панику.

— Хранцуз на высотах, дядя! — кричал какой-то юный солдат более зрелому сослуживцу.

— Брысь, малец! Куды под ноги лезешь?

— Так сие велел батюшка Кутуз. Мы не лезем тут, дядя, а наступаем!

Я вскочил на облучок и закричал, как когда-то кричал на заводе в аварийный момент:

— Все вправо! Пушки по оси! Не стоять!

Рядом разорвался картечный снаряд. Слыша визг, я видел, как падают люди. Двое из наших сложились пополам как книжки, а один француз, выбежавший вперед с багнетом, ткнулся лицом в месиво грязи. Но движение продолжалось. Канониры, словно почуяв знакомую систему, начали действовать по отлаженному методу: тележки влево, пушки в линию. Ко мне подскочил новый ординарец Кутузова, в лице которого читался испуг:

— Князь Багратион просит поддержки! Сокольницкий ручей, правый фланг!

Не дожидаясь приказа, я оставил охрану и двинулся верхом. Мой кирасир, молодой казак из Черниговской губернии, придерживал поводья и что-то пел сквозь зуб, не то от страха, не то от решимости.

У Сокольниц было хуже, чем я ожидал. Французы не просто наступали. Они наваливались, как волна. Рота за ротой, полк за полком. Их пехота действовала слаженно, будто один организм, смыкая шеренги после каждой потери.

БА-ААХХ! БА-ААХХ! — рвались снаряды, скашивая цепь за цепью. На их месте сразу образовывались новые колонны.

Когда я добрался, Багратион стоял как памятник, на фоне артиллерийского грохота, в плаще, с саблей в руке. Увидел меня, улыбнулся:

— А вот и тот, кто фургоны железом наполнил! Пригодятся, милейший! Вон там, за оврагом артиллерия сдохла. Сделай что-нибудь, будь мил, Григорий!

Не думая, я снял со спутника-казака ранец, извлек чертеж, который возил в планшете. Там был новый «расцепной лафет», позволяющий быстро сменить ось орудия. Его можно было собрать из двух обозных телег. Показал канонирам, как это делается. Через десять минут первая пушка ударила по французам. И удар был слышен по всей долине.

Багратион обернулся:

— Вот это уже бой! Вот это ты славно сделал, Григорий. С меня, братец, чарка водки после сражения!

Эх, черт возьми! Как хотелось в эту минуту сказать бравому князю, что сражение выйдет разгромным для нас! Как хотелось крикнуть: «Не верьте императору, ваше сиятельство! Бейте не в центр, а по флангам! Наполеон знает все наши планы!»

Но, увы. Этого я сделать не мог. Пресловутый «эффект бабочки» продолжал ограждать меня от безумных поступков. Ударь сейчас Багратион по флангам французов, выиграв сражение, и тогда альтернативный виток истории повернет в совершенно иное русло. Такой исход я не мог позволить себе. Кто знает, чем потом обернется для всей эволюции Земли наша победа. Будет ли Гагарин в космосе? Высадятся ли американцы на Луну? Полетят ли зонды на Марс?

Между тем, пока в голове проносились подобные мысли, французы начали с южного фланга, ударив на наше левое крыло, словно точно знали, что там слабее. Против Даву вышел Багратион, храбро, с огнем в глазах, с отборными полками. Против Сульта Дохтуров. Против Бернадота Милорадович. По всей линии заклубился дым, затрещали ружья, загрохотала канонада. Стало ясно, что Наполеон заманил нас в ловушку. Не знаю, что там творилось в штабе Александра, но здесь Багратион не давал себя взять в кольцо.

Оседлав коня, я поскакал к позициям, проверяя работу гаубиц, которые приказал собрать еще по пути из Горошек. Их собирали по моим чертежам. Это были легкие повозки с поворотными тумбами, которые позволяли вести стрельбу по навесной траектории на короткой дистанции. Имелись даже заряды со свинцовой картечью, устроенные в гильзах, — нечто среднее между артиллерийской картечью и мортирной миной. На изготовление я потратил последние недели в дороге, а монтировал их уже в Браунау, не зная, успею ли. Вроде, успел. А первый раз я применил их как раз на высотах. Там рота подполковника Сиверса попала под удар французских кирасир. Мы не успевали подтянуть пушкарей, вот тогда я и отдал приказ:

— Наводить! По моей команде!

Орудие сдернули с воза прямо в канаву, уперли в бруствер. Французы скакали стеной, в полных латах, как на параде. Я дал команду:

— Огонь!

Залп вырвал воздух из легких: БА-ААММ! Серый дым окутал орудийный расчет. Послышались крики, ржание, тяжелое падение тел. Кавалерия рассыпалась. Один из французов, держа руку на животе, упал с коня прямо под ноги нашему пехотинцу. Тот добил его прикладом. Шрапнель, рассыпанная по фронту, проредила атаку, заставив ее утихнуть на время.

Солдаты кричали:

— Ура!

— Багратион с нами!

— За Кутузова!

— За Россию-матушку!

Государя императора никто почему-то не вспомнил. Оно и понятно. Бездарность его приказов бесила не только солдат, но и высший ранг офицеров, включая моего хозяина. Но Михаил Илларионович продолжал подчиняться, как подчинялся когда-то Екатерине с Павлом, хотя уже было ясно: союзники просчитались. Французский удар по левому флангу был ловушкой. Главные силы Наполеона врубились в центр — в том самом месте, где шла дорога от Праценских высот к деревне Бельковице. Оттуда, из тумана, выплывали колонны французской гвардии, как черные волны. Генерал Ланн давил на Лихтенштейна, а сам Наполеон повел гренадеров прямо по центру, по засыпанной инеем равнине. Мне было видно в бинокль их маневры по флангам. Скоро мы уже не сдерживали, а отступали. Я видел, как пятятся наши колонны, как рвется строевой барабан, как падают знаменосцы, не передававшие стяг дальше по цепочке. Все смешалось: артиллерия, кавалерия, пехота, все лезли друг на друга, пытаясь уйти к северу. Единственным утешением было, что мои орудия еще работали, а я не отходил от расчетов. Отбили четыре атаки на деревню. Каждую под гром, свист и запах пороха, от которого к утру уже мутилось в голове. Один раз я, схватив чужую шпагу, сам бросился на гренадера, который прорвался к лафету. Потом…

А что потом? Потом был опять провал в памяти. Сбой программы или перезагрузка, черт его знает. Как оказался рядом с хозяином, хоть убей, не помню. Очевидно, в пылу боя, под очумелый грохот разрывов, вскочил на коня, и тот, покинув ряды Багратиона, вынес меня к флангу Кутузова.

Когда сбой программы вернулся назад, Михаил Илларионович стоял недалеко. Приходя в себя, я как раз увидел в эту секунду, когда его сбило с ног. БАЦ! — и протащило по земле. Пуля распорола кожаную перчатку на правой руке. Поднялся, отряхиваясь. Вытер кровь о полость мундира и продолжил отдавать приказы, будто ничего не произошло.

— У вас кровь, Михайло Ларионыч! — подскочил я. Денщик Прохор уже был тут как тут, всовывая хозяину полотенце и бурча что-то недовольно под нос.

— Пустяки, Гришенька, — отмахнулся командующий. — Право слово, царапина. Вот сейчас Прошка перевяжет, шельмец, а потом и продолжим. Помилуй бог, сколько наших солдат гибнет без чести! Государь наш неопытный повинен в их смерти.

— Тихо, барин! — цыкнул Прохор под гул канонады. — Эти аракчеевцы, они здеся повсюду, чтоб им в душу! Прослышат твою ругань царю, вмиг обуздают.

— Вот и ты туда же, холоп! — шутканул хозяин. — Кто меня слышит в этом разгроме?

А разгром действительно был. Французы на левом фланге стояли стеной. Полками. Конные артиллеристы, выстроенные дугой, обтекали наши колонны. За ними шла гвардия. Все шевелилось, но беззвучно, как в огромном театре, где актеры разучивают последний акт трагедии. Кутузов выпрямился, откинул полушубок.

— Скачи, Гриша, назад. Доложи Багратиону, чтобы держал фланг до последнего. С богом!

Оседлав снова коня, я поскакал вниз, через низину, где слышались раскаты орудий, перестрелки и крики. Французские стрелки пытались зайти к Тельницу, но были отброшены. Над нами с конем летали огненные ядра. Пуля прошла мимо уха, как будто кто-то плеснул кипятком, обжигая. Багратиона держал карту в перебинтованной руке. Шальная пуля царапнула так же, как и командующего.

— Опять этот Вейротер со своими театральными маневрами. Мы же здесь не на репетиции, мать их. Передай, Григорий, Кутузову, что удержим, сколько сможем. Но если центр не встанет, то нас скоро сомнут.

Я вернулся, неся эту весть, и увидел, что Кутузов не удивился. Только прикрыл глаза рукой, будто от неожиданно яркого солнца. А солнце действительно выходило. Прямо из-за холма. Яркое, ослепительное, холодное — как сталь клинка.

Солнце Аустерлица.

К полудню армия стала отходить на восток. Мы потеряли все, кроме чести. Багратион прикрывал отступление. Солнце пробивалось сквозь клочья дыма и освещало поле, усеянное телами. Я стоял возле одного из орудий, его колеса были разбиты, расчет почти весь мертв. Только один юнец, тот, который все время обращался: «дядя», остался лежать без сознания. Я присел рядом, обвязал ему рану. Кутузов подошел. Он был с запекшейся щекой, измученный, но живой. Глянул на пушки, на юношу. Потом снова на измененный мною лафет.

— Твоя штуковина?

— Моя.

Перевел взгляд с меня на юнца. Тяжело оперся на палку:

— Значит, будем жить. Ты сегодня спас не роту, Григорий, ты спас целый фланг.

И направился к штабным офицерам.

Я впервые почувствовал, что могу изменить ход боя. Могу спасти. И теперь не отступлю, даже из-за этого чертова «эффекта бабочки». Будь что будет. Сейчас размышлять некогда. Спас жизни нескольких тысяч людей, значит, недаром живу в теле Довлатова. Остальное можно домыслить уже после Аустерлица.

— Поручик! — оборвал кто-то мои мысли. — Вас зовет полковник Резвой.