Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 9

Михаил Илларионович, все дни занятый приготовлениями к бою, не успевал написать письмо домой. Было ясно: предстоял кровопролитный штурм, который будет посерьезнее прежних его операций. Рядом Суворов, замечательный командир, но удастся ли остаться живым при атаке? Не настигнет ли пуля? Не ранит ли снова?

Там, далеко в Петербурге, его милая сердцу Катюша. А он здесь. Он солдат. Видя его, как он задремал у свечи в ожидании сигнала, я постарался не тревожить, выкраивая последние минуты перед боем. Битва намечалась грандиозной. Все или почти все было учтено, сотни раз перепроверено. Задумки Суворова должны были принести успех. Несколько раз у меня всплывала в мозгу тревожная мысль о Говорухине, но я тотчас отгонял ее: не время сейчас думать о подлецах вроде него. Раз уж Иван Ильич пообещал, что за мной будут присматривать его денщик с ординарцем, то оставалось только надеяться, что они вовремя пресекут всякие подлые действия секунд-майора. Не выстрелил в спину под Очаковым, может выстрелить здесь. Делов-то, по сути, пара секунд. В пылу схватки никто не заметит. И будет потом тело Григория Довлатова коченеть на морозе. Куда отправлюсь я сам, мой мозг и душа — один бог знает

— Михайло Ларионыч, пора: уже сумерки бледнеют, — осторожно тронул я за плечо.

Кутузов встрепенулся. Стал разминать затекшие ноги. Прищурился зрячим глазом.

Сигналом был дан подъем. Суворов приказал до первой ракеты не бросать войска в атаку, чтобы, нагрянуть всей армией сразу — со всех сторон.

Выйдя с командирами из палатки, оглядел в мой бинокль алеющее заревом небо. Все вокруг еще покрывала предрассветная мгла, но восток уже светлел потихоньку. Тысячи костров русского лагеря ярко светились в тумане. К этой ночи войска заготовили большие запасы камыша, чтобы турки думали — в русском лагере спят. Все приготовления велись скрытно. Даже наша утренняя поездка к стенам крепости не вызвала у караульных на башнях каких-либо подозрений. Турки спали и видели сны. Иные молились. Другие бездельничали. Все привыкли, что русский солдат медлителен и вял на подъем. Этим и воспользовался Суворов, усыпив бдительность сераскира.

Но Измаил не спал. Лазутчики дали знать врагу о предполагающем штурме. Может, мои домыслы были необоснованны, но позднее, уже после штурма, я спросил себя: а не был ли причастен Говорухин к тому, что об атаке узнали во вражеском стане? Не мог ли этот мерзавец донести до врага наши планы? Не послал ли шпиона, надеясь на награду от турок?

Пока же в крепости слышался тихий шум. Тревожно лаяли собаки. На башнях мелькали караульные с факелами. Неприятное движение, предупредил я себя.

— Что-то осман зашевелился, Михайло Ларионович, — показал я на огни башен. — Как бы кто не донес о нашей атаке. Злопыхателей много в лагере, а сераскир назначил награду лазутчикам.

— Так всегда при войне, Гриша, — не меняя лица, ответил Кутузов. Он уже был готов выступить с егерями в первую схватку. — Так всегда. Если много войск, то и развязанных языков не меньше будет.

Присмотревшись в наступающем рассвете, Кутузов различил штурмовые лестницы с кучами фашин, приготовленных для забрасывания рвов.

— Вот к тем рвам, что мы недавно ездили, они и приготовлены, Гриша. Кликни-ка Ивана Ильича. Пускай поднимает свой отряд. Выступаем.

Я бросил взгляд в небо. Вверх взвилась ракета. Повисела, расшвыривая искры, потом стала медленно опускаться, словно привязанная к парашюту. Казалось, она падает над самой крепостью, над самим Измаилом. Сразу вспомнились сюрреалистические картины Сальвадора Дали. Что-то мистическое было в этом сиянии. Что-то беспокойное, теребящее душу. А если тело Григория Довлатова пронзится турецкой пулей — куда унесет меня, мою сущность? Если телесная оболочка адъютанта восемнадцатого столетия подвергнется смерти — куда денется внутреннее сознание? Куду улечу я, человек грядущих веков?

Вся череда мыслей проскользнула, пока выступали в поход. Путь в четыре версты нам предстояло преодолеть одним быстрым броском. Иван Ильич уже был в седле. Подозвал меня. Потрепал по плечу:

— Главное, Гриша, следи за Кутузовым. Спину твою будут прикрывать мой ординарец с денщиком. Я велел им глядеть за этим мерзавцем, как мы с тобой и условились. Когда пойдет штурм, назад не оглядывайся. Держи все время хозяина в поле своего зрения. Упадет — сразу кричи. Кутузов нам дорог не только как друг, а и как полководец. Знаю, человек он отважный, но не хватало нам еще третьего ранения. С богом!

Пришпорив коня, ускакал к своим батальонам.

Я поставил коня рядом с хозяином.

— Колонновожатые на месте? — спросил Михаил Илларионович.

— На месте.

— Не собьются в такой суматохе? Выведут к Измаильским воротам?

— Выведут. Вчера опять делали пробу; пришли точно по времени. А вчера было пасмурно, почти ничего не видно.

— Хорошо. — Кутузов сел на коня, которого я держал под уздцы. — Друзья! — голос был тихим, передавался по цепочке от солдата солдату. — Величественную речь произносить не время, поэтому только скажу: Россия за нами! Возьмем Измаил — покроем себя честью и славой.

Немного подумал, тряхнул головой. Обвел ряды застывших солдат зрячим глазом.

— Следить друг за другом. Упал — поднимись. Ранен — кричи. Руби турка с плеча. Коли штыком, пали из ружья. Бери в плен, если сдается. Внутри Измаила не громи, не взрывай. Крепость нам нужна невредимой.

Подозвал знаменосцев.

— Штандарты пока зачехлить. Как возьмем башни — тогда водрузить. Фашины!

— Здесь фашины! — тихо откликнулись в толпе.

— Вам идти первой колонной. Подойдем ко рвам — закидать внутрь. Саперы!

— Здесь, ваше благородие!

— Вам идти следом. Как войска переправятся через рвы, заложите фугасы. И зажигательные бомбы. Кавалерия!

— Тут мы, Михайло Ларионыч!

— Ваша лавина казаков двинется на крепость сразу за пехотой.

Он бросил последний взгляд на шеренги солдат.

— Ну, что, братцы? За Россию. За матушку. С богом!

Колонна пришли в движение. Тихо всхрапнули кони, будто чувствовали важность момента. Скрытно, едва ли не след в след, батальоны с полками тронулись с места. Впереди шли сто пятьдесят стрелков, а за ними двигалось что-то большое, темное, плотное: это обозные солдаты несли четырехсаженные лестницы и восемьсот фашин. Сзади выступали три батальона егерей. За ними кавалерия. Потом гусары и войска резерва — два батальона херсонских гренадер и казачий полк Платова в тысячу человек.

Здесь я впервые увидел Матвея Ивановича — будущего легендарного генерала, командира партизанского движения России времен Отечественной войны 1812 года.Пока колонны тронулись в путь, он подскакал ко мне на резвом жеребце, дышащем паром.

— Ты, что ли, Гришка Довлатов? Адъютант Михайло Ларионыча?

Я отдал честь, приложившись рукой к виску.

— А вы Матвей Иванович?

— Давай сразу на «ты». Не люблю фамильярностей. Мы, братец, не при дворе государыни-матушки. Ты равен мне, я тебе.

С первых минут мне стало уютно с таким забористым командиром. Рубаха-казак, лихой и отважный. Молодой, веселый, открытый. Будущий сподвижник не менее легендарного Багратиона. Дамский угодник, картежник, дуэлянт. Вот кого бы я хотел иметь в друзьях, не считая Ивана Ильича. Отныне он стал моим вторым кумиром после Кутузова.

— На ты, так на ты, Матвей Иванович. Очень рад знакомству.

Мы двинулись легкой рысью вдоль идущих на крепость колонн.

— Наслышан о тебе, Гриша. Это ж ты наше знамя водрузил над Очаковым?

— Было дело, — скромно потупился я, польщенный столь высокой похвалой из уст самого Платова. — Не велика заслуга…

— Ну, братец, не скажи! Водрузить знамя России над минаретом османцев — геройский подвиг.

Мне сразу вспомнилось из моего времени, какими почестями были удостоены Егоров с Кантарией, водрузившие советское знамя в Рейхстаге. А ведь верно! Не просто так же мне подарил золотую табакерку сам Потемкин! Она до сих пор хранилась в кармане. Прошло столько времени, а я продолжал всюду таскать ее с собой в качестве оберега. Как раз представился случай блеснуть золотом в сумраке наступавшего утра. Извлек из кармана. Раскрыл. Протянул через седло.

— Угощайтесь табачком, Матвей Иванович.

— Потемкин с барского плеча отвалил? — хохотнул он, беря щепотку.

— Так точно. За то самое знамя над Очаковым.

За спиной Платова потянулась рука ординарца.

— Позвольте?

И еще две руки. И еще. Каждый из сподвижников будущего генерала хотел взять табаку именно из золотой табакерки Потемкина. По его указанию на ней после победы в Очакове была выгравирована надпись: «Григорию Довлатову от князя Потемкина. Честь и слава за Очаков!».

Табакерка пошла по рукам. Вертели, рассматривали. Лошади сравнялись в одну небольшую шеренгу. Каждый гусар норовил подержать в руке золотой талисман.

— Ну-ну, отдайте назад, шельмецы, — тихо рассмеялся Платов. — Вот возьмем Измаил, тогда вас награждать будет уже не Потемкин, а Суворов.

Обернулся ко мне:

— Я чего подскакал: где Кутузов, не видел?

— Двинулся в голове колонны. Мне приказал следить за пехотой. А когда подойдем ко рвам, я его догоню.

— Хорошо. Двину к нему. Рад был знакомству, Григорий!

— Я тоже, Матвей Иванович.

— Еще в карты поиграем, медовухи попьем. Врежем по чарке за победу!

Кивнув ординарцу и другим гусарам, поскакал вперед. Тут-то я и увидел в толпе знакомую фигуру. Секунд-майор Говорухин в меховой накидке смешался с офицерами пехоты. Однако его присутствие сразу напомнило мне о безопасности собственной личности. Невольно и почти машинально я бросил взгляд за спину: следует ли за мной денщик Ивана Ильича? Поблизости ли его адъютант?

И тот и другой оказались идущими по бокам. Растворились в колонне пехоты. Я выискал их по условным знакам. Оба несли не фашины, а длинные жерди, на которых были привязаны красные тряпки. Такими своеобразными маячками пользовалась пехота, когда предстояло перейти рвы по фашинам. Красные тряпки указывали направление. Денщик махнул в ответ рукой, давая понять, что он наблюдает. Адъютант подмигнул, указав взглядом на Говорухина: дескать, вижу, слежу, все в порядке.

— Колонна, стой! — разнеслось по цепочке от солдата солдату.

Впереди был первый ров. Теперь Измаил высился над нами огромными каменными кладками. На башнях суетились караульные. Внутри беспокойно выли собаки. Стали загораться факелы один за другим. Послышались сонные крики всполошившихся турок. С высоты зубчатых стен была видна темная масса, хлынувшая из русского лагеря. Там продолжали гореть сотни костров, а внизу, у вырытых рвов уже слышались звуки сбрасываемых фашин. Теперь враг встрепенулся не на шутку.

— А-я-лла-а! — разнеслось по стенам крепости.

— А-а-улла-а… — донеслось с минарета.

Грохнули первыми залпами пушки. Спросонья, в полной растерянности, турки лихорадочно стали забивать ядрами жерла. Им ответили залпами наши гаубицы. Штурм Измаила был в полном разгаре, когда ко мне подскакал Иван Ильич. Первый ров мы уже взяли. Пехота колышущейся массой двинулась на вторую преграду.

— Гриша, где Кутузов? — вздыбил Иван Ильич своего жеребца.

— Впереди! — махнул я обнаженной шпагой.

Уже приходилось кричать. Тайный подход к Измаилу был обнаружен. Кругом выло, грохотало, свистело пулями. Ядра носились в воздухе туда и обратно. Наша артиллерия бомбила стены, турецкая отвечала по лагерю. Там было пусто, лишь обозные телеги остались, но турки усердно поливали огнем. Воздух дрожал от несмолкаемого гула, беспорядочной ружейной трескотни и людских криков. От ярких вспышек крепостные стены вырисовывались как днем.

— Ты следишь за ним? — осаживая коня, крикнул на ходу Иван Ильич.

— Вижу, как отдает приказы. Вон он! В бой пока не вступает.

— Ядро, оно такое, брат мой. Зацепит, и в бой не надо вступать. Следи, чтобы не ранило!

Я невольно бросил взгляд за спину: нет ли там Говорухина?

— Не беспокойся, — перехватил он мой взгляд. — Твой майор в резервном отряде. Еще за рвами остался. Мне денщик доложил.

— Он не мой, Иван Ильич, — обиделся я не к месту. — Просто тревожусь, как бы пулю не всадил исподтишка.

— Да он трус, Гриша! Мы уже второй ров берем, а он еще к первому не добрался. Денщик мне докладывает, я его конем обеспечил. Мотается туда и обратно. Говорухин якобы командует отрядом резерва. Устроился за нами в тылу, сволочь! — махнул шпагой. — Ладно, следи за Кутузовым. Я поскакал к своим солдатам. — Развернув коня на ходу, внедрился в наступающие колонны пехоты.

Жестокий огонь турецких батарей со стен крепости не остановил кутузовские части. Мы продвигались к бастиону Килийских ворот. Колонна подошла к следующему крепостному рву. Под прикрытием стрелков стала забрасывать глубокий, семисаженный ров фашинами, собираясь преодолеть и его. Михаил Илларионович верхом на коне скакал среди батальона егерей, готовившихся идти на штурм. Турецкие пули, картечь и ядра косили солдат, столпившихся перед рвом.

То тут, то там падали убитые. Охая и стеная, тащились назад к своему лагерю раненые. Там их встречал санитарный обоз. Девушки из маркитанток помогали медсестрам. Перевязывали, отправляли в тыл.

Лестницы приставили к стенам. Из узких каменных щелей хлынули толпы турецких спагов. Кутузову из схватки вынесли на плаще чье-то распростертое тело. Конь захрапел, вздергивая шею.

— Кого несете? — окликнул Михаил Илларионович.

— Бригадира Матюшина.

— Сильно ранен?

— Кончился уже, ваше благородие. Спину переломило ядром…

Кутузов перекрестился, осаждая коня:

— Вот те и поужинал в Измаиле!

Предаваться траурной скорби было некогда — его уже не на шутку беспокоила эта задержка батальона у второго рва.

— Чего ждете? — крикнул, оценив обстановку. — Кидайте фашины!

Сам стал слезать с седла: конь беспокойно вертелся под выстрелами, наступая на егерей. Я тотчас бросился рядом. Схватил за рукав. Оттянул в сторону. Как раз в этот миг просвистело ядро, угодив в то место, где он только что отдавал приказ. Ядро разорвалось в трех шагах, покалечив ноги солдат. Кутузова не пострадал только чудом. Второй круглый снаряд, прилетев из-за стен, закрутился, шипя и разбрызгивая искры. Послышались крики раненых.

— Хранитель-ангел мой, — благодарно улыбнулся хозяин. И тут же выругался:

— Черт бы побрал этих османцев! То по пустому лагерю бьют, то непонятно куда. А эти уже пристрелялись, — махнул рукой на стены.

С моря ударила артиллерия де Рибаса. Поддержали огнем канонерки.

— Наши бьют! — раздались крики «ура». — Теперь осману глотки заткнут, а то верещат там, на стенах!

Кутузовский батальон посыпался вниз, в ров. Затрещал фашинник — это егеря стали перебегать на другую сторону рва. Я кинулся следом, на ходу пальнув из пистолета. Несущийся на меня янычар с открытым беззубым ртом, рухнул на землю. Сзади него напирала лавина таких же фанатиков.

— Ал-ла-аа!

— Яй-аа, аллах!

Их визг отвратительно вонзался в уши. Казалось, вся крепость встала на дыбы. Зашаталась. Пошла вибрацией. Колыхнулась под ногами земля. Если на небесах существуют боги, то они от грохота зажали уши.

БА-ААМММ!!!

Это ударила сразу четырьмя залпами артиллерия шуваловских гаубиц. Коса смерти пронеслась к Килийским воротам, снося янычар подчистую. В мой камзол ударила пуля. Прошила насквозь меховую подкладку. Кутузов все еще был на коне. Махая шпагой направо налево, косясь зрячим глазом, вклинился в толпу фанатично визжащих турок. Те распознали командира. Сразу трое или четверо бросились коню под ноги. С Кутузова слетела шапка. Выстрелом угодило в шпагу, выбив из рук. Он схватил пистолет. Одним зарядом уложил особо напиравшего янычара. Я возник рядом, когда конь под ним рухнул.

— Гриша! — закричал он в пылу азарта, облитый турецкой кровью, — коня! Коня мне найди, христом богом прошу!

Подсаживая друг друга, наши солдаты карабкались вверх по лестницам, оказываясь под самыми навесам стен. Летели пули, доставали ядра.

Во время суворовских учений мы с Кутузовым не раз лазили по лестницам вместе с солдатами. Теперь им приходилось внедрять эти навыки в жизнь. Где-то там, на правом крыле, рубился саблей Суворов. С берега поливала огнем морская артиллерия де Рибаса.

Я присматривал, чтобы хозяин не оступился, не упал, не был ранен. Идти по качающимся под ногами, скользким фашинам было трудно. В ров сыпались турецкие пули, но Михаил Илларионович спешил — чему быть, того не миновать.

— Не нашел коня? — кричал он, спускаясь. Грохотало, закладывало уши.

— Где его взять? — кричал я в ответ почти в самое ухо. — Кругом ваша пехота. Кавалерия вся у Давыдова!

Одно шипящее ядро, брызгая искрами, шлепнулось прямо под ноги.