Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 14

Учения начались с раннего утра следующего дня. Присутствующие в стенах Измаила европейские послы поспешили наружу, на простор, в гущу солдатских палаток. Если посудить моим взглядом, армия Суворова, а вместо него теперь и Кутузова, обладала несравненно большей мощью на фоне других армий Европы. Недаром императрица Екатерина вставляла свое выражение при послах во дворце:

— Эх! Дадим звону, господа! Дадим так, что все иноземные государства узнают о России-матушке!

После кратких приготовлений полки выстроились в знаменитые суворовские каре. Мимо меня мелькали гусары, гренадеры, уланы, драгуны. Отдельные части егерей Кутузова составляли элиту войск. Кавалерия Платова растянулась в степях, а у побережья лиманов выстроился флот де Рибаса. Заскучавшие в безделье солдаты с новым азартом взялись за ружья. Кругом гремело:

— Ур-ра Кутузову!

— Батюшка, веди нас в атаку!

— Виват Екатерина!

— Суворов, виктория!

Из учебников истории я помнил, что Суворов в те дни после взятия Измаила докладывал Екатерине о Кутузове:

«Показывая собою личный пример храбрости и неустрашимости, он преодолел под сильным огнем неприятеля все встреченные им трудности; перескочил чрез палисад, предупредил стремление турок, быстро взлетел на вал крепости, овладел бастионом и многими батареями… Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле; но был правою моей рукою».

Сейчас, в отсутствии командующего, Михаил Илларионович как раз и был его правой рукой. А я, исполняя роль адъютанта, был правой рукой Кутузова.

Полки разделились на условных противников. Холмы и расщелины по краям крепости заняла конница. Расстановка сил была равной. Три дня бились защитники и нападающие, три дня молотили себя деревянными саблями, в то время, как Кутузов со штабом корпели над картами. Мне была отведена роль такого себе своеобразного инспектора. Я должен был оценивать действия обоих противоборствующих лагерей как бы со стороны. Иными словами, как эти действия смотрятся глазами дипломатов, послов и прочей европейской политики.

К концу третьего дня, когда отгремели последние пушки, в расположение штаба на взмыленном коне прискакал Платов. Лицо атамана кавалерии сияло от радости. Кутузов встретил соратника объятиями:

— Молодец, Матвей Иванович! Молодец, голубчик! Как ты лихо со своими казаками окружил пятый корпус полковника Радецкого! Всенепременно отпишу Александру Васильевичу твои успехи. А сейчас милости прошу откушать. Грязный ты, весь в пыли. Солдаты накормлены?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

— Давай без церемоний, братец мой. Ты же знаешь — я, как и Суворов, не люблю фамильярностей. Раз войска отдыхают, то и мы отведаем чаю турецкого. Смотрю, ты спешил. Есть какие-то новости?

— Есть! Еще и какие! — загадочно подмигнул мне Платов, украдкой показав на грудь. Кутузов сделал вид, что не распознал одним глазом жест генерала.

Я провел их к столу, где расположились за чаем несколько командиров частей. Тут-то Платов и выдал всем радостную новость, подняв бокал с вином.

— Я спешил поздравить вас первым, Михайло Ларионыч. Моими казаками перехвачен курьер, который вез вам приказ Екатерины. Внимание, господа! — он поднял выше бокал. — Отныне Кутузов Михаил Илларионович произведен государыней-матушкой в чин генерал-поручика!

Раздались бурные аплодисменты восторга. Зазвенел хрусталь. Денщик Прохор в углу за походной печкой пустил слезу умиления. Сам я был несказанно обрадован, потеплело в душе.

— Виват!

— Ур-ра, господа!

Кутузов скромно отмахнулся, хотя мне было заметно, как повлажнел его зрячий глаз. Платов добавил:

— А ко всему прочему, наш командир награжден Георгием третьей степени. Прошу ввести курьера, — повернулся он к ординарцам.

В помещение штаба вошел степенный посыльный, увешанный регалиями. Золотая цепь императорского двора придавал ему статус неприкосновенности при любом неприятеле. Следом вошли два пажа. Один нес в руках свиток грамоты с императорской печатью, второй в руках держал подушку, с которой свисала орденская лента. Подойдя к генералу-поручику, курьер поклонился. Под всеобщую бурю восторга, крики «Ура!» и овации, Иван Ильич, приняв из рук курьера орден, прицепил его к другим наградам Кутузова, среди которых уже красовался ранее заслуженный Георгий четвертой степени. Таким образом, я, как его адъютант, был обладателем «солдатского Георгия» из рук Суворова, а теперь мой хозяин стал кавалером высшей награды из рук самой императрицы. Скрепленная печатью грамота была тут же зачитана курьером под громогласные крики поздравлений. Прицепив орден, Иван Ильич обнял прослезившегося друга. Праздничный стол по такому случаю был накрыт всевозможными яствами. После грамоты курьер зачитал поздравления от Потемкина, князя Репнина, Суворова и прочих лиц императорского двора.

Когда гости разошлись, я вышел на улицу — перевести дух. В отдалении у палаток, где располагалась одна из егерских рот, заметил подпоручика Дубинина. Он стоял, сцепив руки за спиной, и пристально глядел в мою сторону. Секунду спустя он резко отвернулся.

Что-то в этом взгляде мне не понравилось. В нем было не просто раздражение — скорее холодная, выверенная неприязнь. Словно в этом человеке копилась затаенная обида. Но за что?

Я попробовал припомнить. На учениях Дубинин командовал фланговым отрядом и поначалу действовал слаженно. Однако на второй день учений его люди допустили критическую ошибку — выдвинулись преждевременно, чем сорвали замысел «обороны» и попали под «артиллерийский огонь». Кутузов сдержанно выразил неудовольствие, а я, как наблюдатель, лишь зафиксировал это в рапорте. Мог ли он затаить зло на меня — просто за объективность?

А может, дело было в другом? Накануне учений один из солдат его роты был замечен за разговорами с подозрительным типом — вроде бы ни о чем, но я донес Кутузову, и тот дал команду следить за передвижениями. После чего трое лазутчиков были задержаны у старого рыбачьего причала. Один из них, истекая кровью, признался, что схему расположения наших постов им передал некий «молодой русский офицер с лихим усом». Тогда мы решили, что это — враг, замаскированный под русского. Но теперь, вспоминая черты Дубинина… волосы на загривке шевельнулись.

Я внезапно понял — надо быть начеку. И вспомнить, с кем он связан, откуда прибыл, кто его рекомендовал. Что-то в этой истории складывалось в тревожный узор. И я чувствовал — за этой тенью скрывается угроза, которая может ударить не только по мне, но и по Кутузову.

Вечером я попытался заговорить с Михаилом Илларионовичем, но тот был устал, пил чай с лимоном и просил не тревожить его до утра. Я отложил разговор — и тем хуже для меня.

Ночью меня разбудил шум шагов и голоса у палатки. Я выскочил в мундире. Сабля сама оказалась в руке — и тут же столкнулся с денщиком Прохором.

— Барин, беда! В карауле поднята тревога! Утром при проверке отсутствует целая смена егерей. Пропали вместе с лейтенантом, которого к ним приставили на ночь. Следов нет — как сквозь землю!

Я застыл. В голове пронеслось одно имя — Дубинин.

До рассвета оставалось не больше двух часов, когда я снова оказался у штаба — полуодетый, с сумбурными мыслями и липкой испариной на лбу. Караульные действительно подтвердили: исчезла вся смена егерей — семеро человек, вместе с молодым лейтенантом Вышеславцевым. Ни следа боя, ни крика, ни выстрела. Просто исчезли, словно провалились под землю.

— Проверили рвы? Близлежащие овраги? — спросил я унтер-офицера в дозоре.

— Всё прочесали, господин Довлатов. До последней ямы. Ни трупов, ни крови, даже гильз пустых нет.

Кутузова я поднял сам. Прохор укоризненно проворчал, наливая воду в таз. Михаил Илларионович в качестве коменданта спал сейчас мало — тревожили заботы. Он быстро оделся, промыл лицо и, не дождавшись доклада, вышел ко мне:

— Говори, Гриша.

Я изложил все, что знал. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только после короткой паузы он произнес:

— Действовать нужно быстро. Не верю я в такие совпадения. С чего начнешь?

— С Дубинина, ваше превосходительство. Прошу разрешения допросить его первым.

Кутузов на секунду задержал на мне взгляд:

— Действуй. Только осторожно. Если это не он — подорвем доверие к офицерам. А если он… — Михаил Илларионович чуть помедлил, — … тогда ты знаешь, что делать.

Я знал. И еще до конца не верил, что это действительно возможно.

К палатке подпоручика я подошел на рассвете. Он не спал. Сидел, не раздеваясь, и читал какую-то записку при свете фитиля. Услышав шаги, вздрогнул и попытался спрятать бумагу в вещмешок. Я вошел без стука.

— Доброе утро, господин Дубинин.

Он тут же вскочил, подтянулся, но взгляд его скользнул куда-то в сторону.

— У нас неприятность. Исчезла смена егерей. Вы ведь несли службу поблизости?

— Так точно. Но ничего странного не заметил.

Он говорил ровно, а пальцы мелко подрагивали. Я знал, на что смотреть. И главное — знал, как давить.

— Это плохо. Потому что Кутузов приказал собрать все свидетельства. И начать с тех, кто был вблизи места исчезновения. Вы, к слову, в числе первых. А еще я хочу понять, как в ваши руки попала вот эта записка.

Я вынул клочок, который едва успел вытащить из его вещмешка. Текст был короток, на турецком. Языка я не знал, но знал шифры. Один из таких текстов мы уже перехватывали зимой — у лазутчика. Иван Ильич тогда сделал перевод с помощью турецкого перебежчика.

Дубинин побледнел.

— Вы не имеете права… Это личное!

— Это предательство, если вы не объясните.

Он бросился к выходу. Я был готов. Удар ногой по колену — и подпоручик рухнул с коротким криком. У палатки появились казаки. Я приказал заковать его в кандалы и доставить к Кутузову.

Той же ночью мы узнали: Дубинин действительно вел переписку с турками. Его завербовали, когда он служил при одном из петербургских канцеляристов. Он передал туркам схему лагеря, расписание смен, и, главное — планы маневров. Именно по его наводке лазутчики проникли в Измаил до начала учений.

Однако допрашивать мы его не стали. Иван Ильич после беглого изучения записки сменил решение.

— Не годится, Григорий! Если он завербован, он молчит намеренно. Надо проследить, кто выйдет на связь. Сам подумай: курьера не ловят — ловят адресата.

Устроили ловушку. Записку переписали, припрятали в плащ Дубинина и пустили слух, что его перевели в тыл — якобы под домашний арест по подозрению в контрабанде. На самом деле его держали в отдельном подвале в башне. Михаил Илларионович в это время занимался рутинной работой. Через два дня взяли лазутчика. Он пришел ночью, по условному знаку, который Дубинин сам и предложил за несколько дней до этого. Курьер был турком, но говорил на хорошем русском языке. И главное — при нем оказалась карта. Наша. Схема лагеря, смены часовых, направления маневров.

Вот теперь сомнений не осталось. Но казнить Дубинина сразу — значило бы потерять нить. Мы объявили, что его перевели под стражу в Бендеры. На самом деле — оставили в подземелье.

— Он еще пригодится, — сказал Иван Ильич. — И если с Говорухиным он заодно, то скоро проявится нечто большее.

В тот вечер я смотрел на тьму над Дунаем и думал: сколько таких, как Дубинин, среди нас? Сколько молчат, ждут момента? Война продолжается, но теперь она уже не только снаружи, но и внутри.

И самое тревожное: я понял, что под удар может попасть не только армия — но и сам Кутузов. А с ним — и Россия.

На следующий день Иван Ильич лично направился к лазарету, где лежал майор Говорухин. Оказывается, во время учений он был якобы ранен. Кто-то из гусар условного «противника» заехал ему в плечо деревянным прикладом, заменяющим настоящие ружья. Под скрытые улыбки офицеров Говорухина отправили в лазарет. Его ушиб на плече заживал, но лицо оставалось бледным, а в глазах — настороженность.

Я остался стоять у двери, не выказывая своего присутствия. Иван Ильич сел рядом, не снимая перчаток, пристально посмотрел на мнимого больного:

— Дубинин под арестом.

Майор не сразу отреагировал. Только слегка приподнял бровь:

— По какой причине?

— Обоснованное подозрение в передаче сведений неприятелю. Его не казнят. Пока. Мы следим за развитием событий.

Пациент лазарета на секунду опустил взгляд. Почти всхлипнул по-детски:

— Вы думаете, он действовал один?

— Не думаю. Но пока он молчит. И мы дадим ему повод продолжить молчание. Нам нужно знать, с кем он связан. Думаю, вы понимаете, к чему я клоню?

Говорухин выдержал паузу и тихо произнес:

— Я понимаю. И я не он.

— Это вы нам докажете делом. Вы нужны нам, господин Говорухин. Но не ошибитесь в следующем шаге.

Иван Ильич поднялся. Обернулся на выходе:

— В нашем деле, господин майор, предательство — это только первый слой. А второй слой — те, кто предателям верит. Я надеюсь, вы не из них.

Иван Ильич с помощью писаря составил документ о переводе подпоручика «по болезни», передав его одному из старших адъютантов графа Зубова, чтобы при случае тот передал бумагу Потемкину. В дороге Дубинин не проронил ни слова.

Я вернулся в канцелярию уже под вечер. Сумерки ползли вдоль стен, пряча лица солдат за пятнами света от факелов. Канцелярская рутина вернулась с удвоенной силой — Кутузов поручил мне разобрать донесения за последние трое суток. Десятки бумаг, рапорты от дозоров, от коменданта порта, от дежурных по гарнизону, — все это ложилось на мой стол, как осенние листья на мокрую мостовую.

Я почти машинально перечитывал очередной рапорт, когда в палатку вошел Матвей Иванович Платов. Иван Ильич рассказал ему всю историю с подпоручиком. С долей шутки спросил:

— Как самочувствие, господин Довлатов?

— Работа лечит, Матвей Иванович.

— Верно. Только не забудь при этом ужинать. А то у нас с тобой одна беда — голова работает лучше, чем желудок. — Он усмехнулся, пододвинул ко мне поднос. — Повар передал. Суп, хлеб и компот. Уверяет, что с вишней.

Я благодарно кивнул. В жестяной миске пахло чем-то домашним.

— Что скажете по поводу почерка Дубинина? — спросил я после паузы, протягивая шифрованную записку.

— Умело. Не солдат. Слишком осторожен. Значит, писал не сам. Или же — профессионал.

— Значит, он не один?

Платов взглянул на меня так, будто уже слышал эту мысль в своей голове.

— Конечно, не один. Но если мы поторопимся, выпустим из рук сеть, не вытащив ни одной рыбы. Потому вы и отправили его в Петербург. Там он будет изолирован, но не мертв. А мертвые не делают ошибок. — Он поднял палец. — А вот живые — делают.

Он развернулся к выходу. В дверях добавил:

— И не забывай, Григорий. Петербург — это тоже поле боя. Только без барабанов.

На четвертый день после отправки Дубинина прибыл гонец от Зубова. Бумага, скрепленная личной печатью графа, подтверждала прием подпоручика в секретную канцелярию по распоряжению Потемкина. Все было устроено гладко. Даже слишком.

Я задумался: если Говорухин связан с Дубининым, каков будет его следующий шаг? Он слишком осторожен, чтобы действовать сгоряча. А если догадывается, что мы не поверили в случайность?

Тем временем Кутузов все больше погружался в роль коменданта. Он принимал донесения, проверял снабжение, лично обходил склады с провиантом и боеприпасами. Несколько раз в день навещал госпиталь — короткие, молчаливые визиты, больше для себя, чем для офицеров.

— Я не привык бросать своих, — сказал он однажды. — Ни в бою, ни после.

Иногда мы с ним просто сидели вечером над картами. Камин потрескивал, у стен стояли заряженные ружья, за шторами посапывал ветер. Я смотрел, как он проводит пальцем вдоль Дуная, вырисовывая новую линию укреплений.

— К весне турки не отступят, — сказал он вдруг. — Их надо будет вытеснить. Жестко, бесповоротно. Ты готов?

— Я уже на этой войне, ваше сиятельство.

— Быть на войне и понимать ее — не одно и то же, — пробормотал он. — Учись, Григорий Николаевич. Время у нас еще есть.

Вечером того же дня я зашел в лазарет. Говорухин лежал, глядя в потолок. Бледный, с выбритой головой и свежей повязкой на плече, он больше напоминал монаха, чем офицера.

— Как ваше плечо?

— Лучше. Врач говорит, недели три — и снова в строю.

— Надеюсь, к тому времени вы определитесь, по какую сторону вы в этом строю, — тихо сказал я.

Он перевел взгляд на меня. Лицо не выражало ни гнева, ни страха. Только усталость.

— Вы считаете меня предателем?

— Я ничего не считаю. Пока. Но у меня есть глаза. И память. Вы были слишком близки с Дубининым. Слишком часто говорили о Петербурге. Слишком точно знали, где проходит линия наших егерей в ночь их исчезновения.

Он отвернулся к стене. Промолчал.

— Я дал вам слово, что его не казнят, — сказал я. — И я сдержал его. Но вы должны понять: я не ваш союзник. Я ваш наблюдатель.

Он тихо кивнул. Не открывая глаз.

— Мы еще увидимся, — добавил я и вышел в ночь.

Сумерки все гуще ложились на Измаил. Вдали плескалась река. Где-то далеко в степи перекликались дозоры. А я стоял на бастионе, глядя в черноту, за границей которой едва виднелись костры лагеря. Внутри я чувствовал, что за ней, за этой границей темноты, скрывается что-то неведомое. Более опасное. Более глубокое.

Но пока — тишина. И только факелы у стен шептали о предстоящей опасности.