Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 24

Официально из истории, которую нам преподавали на школьной скамье, последствия убийства государя выглядели так:

Убийцы покинули замок в полной тишине. Была объявлена тривиальная версия — смерть от апоплексического удара. Наутро, 12 марта 1801 года, на престол вступил Александр I. Тело Павла было похоронено в Петропавловском соборе рядом с гробом его матери — Екатерины. Легенда гласит, что гроб Екатерины распечатали, чтобы символически примирить мать и сына. Заговор не был официально расследован. Заговорщики были либо отправлены в отставку, либо получили щедрые награды и посты. Александр I до конца жизни испытывал вину за смерть отца, что оказало влияние на его психологическое состояние. А убийство Павла стало первым успешным государственным переворотом в России XVIII–XIX века, завершившимся физическим устранением монарха.

Вся эта информация всплыла у меня в голове как бы сама собой. Откровенно говоря, я и сам не знал, откуда она появилась — мозг просто сгенерировал ее из какого-то давно забытого источника. Ведь, по сути, работая на заводе в своем времени мастером-станочником, я ко всему прочему еще и много читал. Интересовался историей, правителями, их приближенными и вообще всей жизнью России, начиная со времен Ивана Грозного. Вероятнее всего, какой-то материал убийства Павла отложился когда-то на задворках моей памяти, а сейчас просто всплыл в подсознании.

А события тем временем продолжали развиваться с поразительной быстротой.

…Прошло всего три дня. В Петербурге еще не смолкли траурные колокола, не остыл в морге труп убитого императора, а в малом зале Михайловского замка уже царил новый порядок. Александр Павлович, с лицом смертельно бледным, но держащим осанку, сидел в кресле, склонив голову. Братья Зубовы стояли по бокам, чуть в тени, а граф Панин и князь Пален маячили позади, за портьерами. Все напоминало закулисье театра, где спектакль еще не окончен, но роли уже расписаны для других.

Мы с Кутузовым вошли в зал с позволения охраны. Иван Ильич первым шагнул вперед, поклонился. Александр вздрогнул, на секунду, едва заметно. Михаил Илларионович молчал. Он не улыбался, как я заметил, не выражал ни скорби, ни сочувствия. Лишь встал, как стоял бы во время боевых действий — ровно, навытяжку. Не закрытый повязкой глаз смотрел прямо в лицо нового правителя.

— Ваша светлость, — тихо произнес Александр, — я счастлив, что вы остались.

— Я всегда там, где Россия, — спокойно ответил Кутузов. — И где ее можно удержать от падения.

Никто не ответил. И, пожалуй, это был самый честный момент за все пребывание при новом дворе.

На следующий день мы отправились на похороны. В воздухе висело что-то глухое, тоскливое. Говорили вполголоса. Звучало много: и «убили», и «грешный был», и даже «слава Богу». Придворные шли чинно, но уже обвешанные новыми орденами. Аракчеев, невесть откуда взявшийся, уже командовал как-то безапелляционно. Павел лежал с закрытыми глазами, но казалось — слышал все.

— А что теперь? — спросил я у Ивана Ильича, когда мы вышли на Неву.

— Теперь — Александр. Теперь Зубовы будут пробовать вернуться. Но не сразу. Подождут. Погреются. Понаблюдают, — он сплюнул под ноги.

— А мы?

— А мы, Григорий Николаевич, тоже пока обождем. Осмотримся. Что нам сулит новое правление? Но и про дела не будем забывать.

В последующие недели начался период невидимой войны. Александр, несмотря на юность, не был наивен. Он прекрасно понимал, кто и зачем приближался к его особе. Пален исчез первым — его отпустили «в отставку». Панин поседел в один вечер и ушел добровольно. А Зубовы — особенно Платон — вели себя так, будто не было ни заговоров, ни убийства, ни бессонных ночей накануне трагедии. Отвешивал поклоны, шутил с придворными.

— Набирает новую силу, — подметил перемены Иван Ильич.

Мой хозяин в эти дни был занят разбором скопившихся документов. Некоторые уже не имели действия. Я сжигал их в камине.

В один из дней мне пришла мысль. Я подал Михаилу Илларионовичу чертеж — простой, но интересный. Там была схема колесного домкрата, приспособленного для установки тяжелых орудий без использования команды из шести-семи человек. Идея родилась у меня еще в Константинополе, когда мы грузили ящики с посольскими дарами. Теперь, с инженерной проработкой, она выглядела вполне применимо.

Кутузов, переложив чертеж с руки на руку, передал его Ивану Ильичу.

— Можем собрать прототип?

— Если выделите мастерскую, то за неделю.

— Выделим, — сказал Кутузов. — А потом испытаем. Если выдержит пушку — примем. Ты головой думаешь, Григорий, — повернулся ко мне, как всегда дружески потрепав по плечу. — Не отказывай себе в этом.

Так начиналась новая глава моей альтернативной жизни попаданца в теле Довлатова — техническая, военная, государственная. Теперь я не опасался этого пресловутого «эффекта бабочки». Напротив, мне стало интересно — чем может все обернуться, начни я внедрять в девятнадцатый век, пусть и простые, но неведомые им разработки своего времени? Что произойдет? Что свершится, если история пойдет иным витком развития? Настал тот момент, когда от простейших механизмов я стал исподтишка предлагать Кутузову все, что касалось вооружения. Впереди маячил Аустерлиц, за ним нашествие Наполеона, и необходимо было укреплять российскую армию: своим умом, своими знаниями грядущих веков. Укреплять постепенно, без рывков, неуклонно и неотвратимо. Тем самым я, вероятно, избегу этого чертового «эффекта бабочки».

А между тем простой народ не слишком поначалу веселился: он не предвидел для себя никаких благоприятных изменений. Петербург стал неузнаваем. Еще несколько дней назад никто без особой нужды не выезжал из дому, боясь встречи с пьяными гвардейцами. Павел нередко и сам принимал участие в ночных облавах, переодевшись в капитана какой-либо части. С девяти часов вечера жизнь в столице вообще замирала: у шлагбаумов пропускали только повивальных бабок да фельдъегерей. А с восхождением Александра на престол, по петербургским улицам за два-три дня стали разъезжать кареты, всадники. Появились дамы в дорогих нарядах. Днем какой-то шальной гусар въехал на тротуар Невской набережной на коне, радостно крича:

— Теперь все позволено! Теперь нам свобода, господа корнеты!

Я проходил мимо в контору сенатских чиновников, и он помахал мне рукой. В петербургских салонах, в гостиных — всюду главной темой разговоров оставалась одна: будет ли так, как при матушке Екатерине?

Михаил Илларионович только улыбнулся, когда впервые услыхал эти слова. Он по житейскому опыту знал, что нельзя войти дважды в одну и ту же текущую воду! Все ждали дальнейших шагов нового императора. Ждал и мой хозяин.

— Пометь-ка, Петр Петрович, — диктовал он новому штаб-адъютанту Коновницыну, — запиши чернилами в наших ведомостях: «Государь снял запрещение на ввоз в Россию товаров и на вывоз за границу русского хлеба».

— Записал, ваше превосходительство.

— Понимаешь, братец мой, ржи и пшеницы у помещиков сейчас предостаточно. Они не думают о хлебе насущном, а мечтают о ланкаширском сукне, о голландском полотне, о фарфоре и бронзе, которые можно получить из Англии за русский хлеб.

Потом от Александра последовали другие указы. Он разрешил ввоз книг из-за границы. Это распоряжение было очень живо принято в столичных гостиных. Одной из первых почитательниц нового государя стала Екатерина Ильинична. С восторгом заламывала руки:

— Подумать только: четыре года не знать о новых парижских песенках, не прочесть нового романа госпожи Радклиф! Не видеть новых нарядов парижских красоток! А тут сразу все нам — и мода и стиль и театры!

Александр уничтожил страшную Тайную экспедицию. Из Петропавловской крепости было освобождено сто пятьдесят три человека, но я знал, что кроме них, по всей России томилось в крепостях и монастырских тюрьмах еще около семисот человек невинно арестованных.

По доброй воле Александр снял эмбарго с английских судов. Россия снова восстанавливала добрые отношения с Англией. Пока все шло так, как и надеялись заговорщики, в духе Екатерины.

В июне 1801 года последовал его указ, в котором говорилось: «Снисходя на прошение графа Палена, он увольняется за болезнями от всех дел». И назначил вместо Палена губернатором Петербурга Кутузова. Мой хозяин был уже в чине генерала от инфантерии.

Михаил Илларионович чувствовал, что этим назначением он обязан Марии Федоровне, а не Александру.

— Вот тебе, Ванечка, склад женской натуры, — делился он со своим лучшим другом. Я подавал им чай, а Иван Ильич смеялся:

— За нашего нового государя правят все кому не лень. Это тебе не Павел. Тот был сумасбродом, а нынешний хитер и скрытен.

— Думаешь, пока притворяется?

— Полагаю, что так. Дай ему время. Он себя еще покажет в Европе.

А я думал: «Как же ты прав, Иван Ильич! Знали бы вы оба, какими я обладаю историческими фактами! Александр еще себя покажет — тут попадание в точку!»

Собственно говоря, отношения между Александром и Кутузовым были всегда натянутыми, принужденными. С генералом, которого уважал Павел, и которого Екатерина называла не иначе, как «мой Кутузов», Александр Павлович был вежлив, даже почтителен, но сух.

Император проводил дни в манеже. Он стоял в углу и, качаясь с ноги на ногу, как маятник, командовал изможденным солдатам:

— Ать-два! Р-раз, р-раз! Выше головы, орлы! На пле-чо!

В его кабинете в Зимнем дворце, как в лавчонке, лежали на этажерках из красного дерева образцы различных щеток для усов и сапог, дощечки для чистки пуговиц, солдатские ремни и пряжки. В этом он был похож на отца. Армия стала его самым больным местом. Выбирая головной убор для солдат, он остановился на круглой шляпе, потому что она прикрывает глаза от дождя и солнца, а треугольная «делает помешательства в разных строевых оборотах».

Кутузов сокрушался, но предпочитал пока молчать. Как посоветовал ему друг Иван Ильич, нужно сперва осмотреться. Новая власть и метет-то по-новому.

Низкие отложные воротники павловских мундиров заменились стоячими, очень высокими, доходящими до ушей. В таком воротнике голова была словно в ящике. Плотный, жесткий воротник больно резал шею и уши: невозможно было повернуть голову в сторону — приходилось поворачиваться всем корпусом.

Новая форма по-своему была не менее уродлива и неудобна, чем павловская, но такую же носили в Пруссии, Австрии и других странах, она была модной, и потому ее находили красивой.

А еще я обнаружил, что Александр не терпит сравнений и сопоставлений своего царствования не только с павловским правлением, но и с екатерининским тоже. Он оказался очень самолюбивым, всегда и во всем хотел быть первым.

В августе Михаил Илларионович все чаще задерживался допоздна — теперь он не просто губернатор столицы, а доверенное лицо в вопросах военных реформ. Александр по-прежнему не спешил сближаться, но в его поведении чувствовалось признание заслуг. Порой он словно забывал, кто перед ним, и в разговоре даже позволял себе сдержанное уважение.

— Будем строить новую Россию, милейший Михаил Илларионович! — говорил он на приемах, выделяя губернатора из числа других высших сановников. — Европа скоро услышит о нас по-новому. Там, говорят, из Франции поступают неприятные вести. Что ж… — притворно льстил он ласковым голосом, — с вашей помощью в дипломатии, мы осилим любую опасность.

Хозяин стал чаще брать меня с собой — то в канцелярию, то на смотры, то к инженерам. Он не говорил вслух, но я чувствовал: теперь я вхожу в узкий круг его доверенных. С прототипом домкрата, предложенного мной, все вышло удачно: при испытаниях он выдержал не только трехфунтовую пушку, но и гораздо тяжелее. Иван Ильич, как всегда был немногословен, кивнув:

— Работает. Это главное.

Постепенно я стал выдвигать и другие идеи. Иногда — осторожно, набрасывая на бумаге, иногда — в разговорах. Говорил об осветительных системах, о винтовых креплениях, о подвижных лафетах. Кутузов выслушивал, качал головой, но не отмахивался. Он все еще был осторожен. Безграничной власти как у Суворова или Потемкина в войсках пока не имел. Но уже не сомневался, что мои идеи не из воздуха.

— Привыкай, Григорий, — говорил Иван Ильич, закуривая трубку, — скоро тебя будут спрашивать не «что ты думаешь», а «что ты придумал». Вот и думай, заранее.

Тем временем в столице происходили перемены. За парадной чистотой чувствовалась тревога. Люди улыбались новому царю, но не верили, что все пойдет как при Екатерине. Старики смотрели с опаской, молодежь. Аракчеев усиливал свое влияние, и было непонятно, к чему приведет его жесткая, почти механическая прямота. Даже Платов, заглянув однажды к нам в гости, сказал:

— Этот человек строит порядок, но в нем нет ни грации, ни жалости.

Кутузов пока не вмешивался. Он ждал.

А я чувствовал: начинается время, когда и мне нужно перестраиваться. Из адъютанта я становился чем-то большим — частью механизма. Частью кутузовской системы. И в этом механизме отныне появлялись детали, которых в истории еще не было. Постепенно, но неотвратимо, я подсовывал ему проект за проектом. Вспоминал свои навыки работы в цеху завода. Чертил на память чертежи. Я не был конструктором-разработчиком, как таковым. Но мастер-станочник продолжал жить в теле Довлатова. Отсюда и черпал технологии своего времени. Скоро они должны будут изменить ход истории, повернув его в совершенно иное русло развития. А пока…

А пока в октябре к Кутузову зачастили курьеры. Письма шли из Гатчины, Таллина, Берлина, даже из Лондона. Многие приходили запечатанными сургучом, с незнакомыми гербами, на иностранном наречии. Михаил Илларионович, хмурясь, читал, откладывал, снова перечитывал. Часто молчал, а иногда вслух говорил:

— Французы слишком далеко зашли. Революция их разодрала, но теперь они шьют себе новую форму, достаточно прочную, чтобы шагать по Европе.

Однажды вечером, вернувшись из дворца, он позвал меня в кабинет. На столе лежала карта, засыпанная крошками от пряников. Денщик Прохор с бурчанием смахивал их со стола. Был как всегда недоволен. Хозяин указал пером на западную часть континента:

— Вот тут все начнется, Гриша. Не в Париже, нет. Скорее, на Рейне, в Альпах, может, в Северном море. Запах войны уже летит сюда. А мы все еще нюхаем пудру.

Я улыбнулся про себя: как же все точно он предугадывает! Как же чувствует перемену политического ветра! А хозяин взглянул на меня с усмешкой, щуря единственный глаз, будто читая мысли:

— Если нам дадут год-два — мы успеем. Если нет — придется отбиваться тем, что есть.

В эти недели я все чаще ходил к инженерам. Один пожилой механик, поляк по имени Станислав, с которым я сдружился еще при Екатерине, помогал мне с чертежами. Мы обсуждали новую конструкцию амортизированного колеса для пушек. Другая моя идея — переносной навинчивающийся подъемник для мостов — заинтересовала военных в Петергофе. Пока только на бумаге, но уже просили объяснить принцип. Удивлялись, откуда у простого адъютанта такие глубокие знания в механизмах?

— Откель у вас, господин корнет, столь неведомые нам чертежи?

— Сорока на хвосте принесла, — пришлось мне отшучиваться. — А если серьезно, братцы, то я учился у Кулибина. — Пришлось и здесь соврать. О каком-то Кулибине простые мастеровые не знали, но мой веский тон внушил им доверие. — Сможем наладить серийное производство?

— Что такое «серийное»?

Слово было явно не из обихода девятнадцатого века. Как смог, пояснил.

— А-а… Стало быть, вы, господин корнет, хотите наладить сразу целый поток своих изобретений?

— Так точно, братцы мои. Кутузов поможет. Какие нужны отрасли задействовать? Сколько цехов, сколько людей?

После обсуждения деталей, мы пришли к обоюдному согласию. Работа должна была вот-вот закипеть. Несколько мастерских и цехов в Петергофе стали работать на военную промышленность. Другие мои мелкие разработки ушли по разным заводам страны — об этом договорился Иван Ильич.

Кутузов лишь сказал, засмеявшись:

— Григорий Довлатов, если у тебя в голове теперь не только поршни и шпильки, но и стратегия — тогда ты стал опасен. Для врагов. А может, и для начальства. Но главное, наша безопасность государства. Молодец, голубик!

Матвей Иванович Платов был где-то в войсках. Письмо от него пришло в конце ноября. Красные чернила, крупный размашистый почерк, синие росчерки на полях. В нем было всего несколько строчек:

«В войсках все ждут вас, Михайло Ларионыч! Ваши прежние победы вселяют уверенность солдатам, что на театре военных действий в Европе мы победим. Ваш глубоко уважающий друг, Платов».

А от государя поступило донесение:

«Генерал Кутузов должен быть готов к отправке на западный театр. Ожидается дипломатическая миссия. Не разглашать. Быть наготове».

Я прочел это, как всегда, стоя у двери, пока Михаил Илларионович, развернув письмо, облокачивался на подоконник. Подмигнул мне здоровым глазом, и как всегда это у него получилось забавно: незрячий глаз скрыт перевязкой, а уцелевший подмигивает. Сунул бумагу с печатью императора в карман. Сразу воспрянул духом:

— Все начинается, Гриша! Э-эх! Наконец-то избавлюсь от рутинных бумаг. Надоело! Саблю хочу и коня!

По-юношески бодро развернулся и ушел вглубь кабинета, где за стенкой уже готовили чемоданы. Крикнул оттуда:

— Вечером поедешь со мной. Проститься бы надобно с Екатериной Ильиничной. И с детьми, разумеется.

Тем временем Аракчеев в эти дни набирал силу. Его люди, жесткие, дисциплинированные, по-немецки точные, занимали должности в канцеляриях, в гарнизонах, в казенных конторах. Его имя произносили вполголоса. Говорили, что даже сам государь теперь не подпишет ни одного приказа без его визы.

— Все становятся перед ним по линейке, — сказал как-то Иван Ильич. — Только вот линейка — это хорошо в арифметике, а не в жизни придворной.

Я как-то мимоходом вспомнил Говорухина: ведь он где-то жив, в отличие от Дубинина с перерезанным горлом. Майор, как кто-то говорил в среде офицеров, после ранения отбывал за Уралом. Будто бы его заслали в Тобольск, и что он вернулся на службу, но под другим именем. Что ж, в армии такие перевертыши не новость. Так или иначе, из прежних врагов у меня не осталось ни одного.

Но кто знает, появятся ли новые?

Снег в Петербурге выпал резко, ночью. К утру улицы покрылись хрустящей коркой, и первые кареты гвардейцев резали его, как лезвия. Мы стояли с Кутузовым у окна, пока за спиной упаковывали ящики и тюки: дипломатическая миссия нам предстояла нешуточной.

— Не война, а разговор о войне, — пробормотал Михаил Илларионович. — Но такие разговоры чаще заканчиваются пальбой, чем соглашениями.

Он подал мне тяжелую папку с печатями и чертежами — моими, со штампами военного ведомства.

— Помни, Гриша: с этого дня все, что ты придумал, будет либо работать на империю… либо против нее.

Толкнул локтем, шутя, в бок:

— Готов возложить на себя такую обузу?

— Готов, ваше превосходительство!

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/486261