Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 12

А между тем, Михаил Илларионович, позавтракав, решил здесь же, в спокойной лагерной обстановке, написать письмо домой. Вчера он успел послать из Измаила с курьером в Петербург только коротенькую записку, что жив, здоров, чтобы дома не беспокоились.

Он диктовал, а писарь скрипел пером по бумаге:

'Любезный друг мой, Екатерина Ильинишна!

Я, слава богу, здоров и не ранен. Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся. Вчерашний день до вечера был я очень весел, видя себя живого и такой страшной город в наших руках, а ввечеру приехал домой, как в пустыню. Иван Ст. и Глебов, которые у меня жили, убиты; кого в лагере ни спрошу — либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами. Целой вечер был один; к тому же столько хлопот, что за ранеными посмотреть не могу; надобно в порядок привесть город, в котором одних турецких тел больше пятнадцати тысяч… Корпуса собрать не могу, живых офицеров почти не осталось…

Деткам благословение.

Верный друг Михайла Кутузов'.

Писарь кончил писать под диктовку. Отложил перо, запечатал сургучом пакет. Второй адъютант подозвал посыльного. Тот грузил почту в телегу. Говорухина я не догнал. Тешился мыслью, что его образ мне просто мерещится. Когда вернулся с дурными предчувствиями и хотел все рассказать хозяину, застал его в меланхолии.

— Стало быть, братец Гришка, дома я не был уж сколько времени, — с горечью поделился со мной.

«А уж сколько я не был дома, знали бы вы…» — хотелось ответить. Но как? Рассказать, что ты человек будущего времени, а точнее всего лишь «начинка» в теле его адъютанта, было полнейшим абсурдом. Себе дороже. И в моем измерении меня подняли бы на смех: чего тогда говорить о том отрезке эпохи, куда я попал? О Говорухине я тоже предпочел умолчать. Зачем забивать мозги новому коменданту Измаила, когда у него своих проблем более чем достаточно. Вместо этого спросил:

— Когда собираетесь попасть в Петербург?

Он грустно посмотрел на меня единственным глазом. Вздохнул.

— Мало победить в битве, Гриша. Потом надо все восстанавливать заново. Вот меня Александр Васильевич и поставил комендантом.

Чертыхнулся. Потряс головой. Добавил с печалью:

— Будто я не военачальник, а интендант какой-то. Вот князю Потемкину это пришлось бы по душе. Его характер таков, чтобы строить, восстанавливать, начинать все сызнова. А я кто? Мое дело военные битвы. Теперь вот приходится заниматься не стратегией, а какими-то складами с продуктами.

Жалко было смотреть на будущего великого полководца в эту минуту. Без своих солдат он как-то сник, предался философским мыслям. Отправляться в новый дом в Измаиле ему чертовски не хотелось. Здесь, в лагере, он чувствовал себя как дома.

— А там хоронить трупы надо, — делился со мной. — Расписывать хлеб по городу. Чистить улицы, отстраивать турецкие бани, — в этот момент позволил себе улыбнуться. — Кстати, о банях. Прошка! — позвал денщика. — А закатай-ка нам с Гришей русскую баньку, а? Иван Ильича позовем. Матвея Платова — уж больно он мне приглянулся в нашей битве. Ты как, Григорий? Али не хочешь? — обратился ко мне. — Тебя тоже что-то гложет на душе? Помилуй бог, ты же еще совсем молодой! Вот я семью свою не видел, а у тебя-то и нет никого…

О своих тревогах по поводу Говорухина я не стал забивать ему голову. Пусть в минуты меланхолии пофилософствует. Завтра в Измаил, а сегодня можно попариться в баньке.

Вестовой от имени Кутузова пригласил попариться Ивана Ильича, а за ним к ужину прибыл Платов. Под моим присмотром Прохор умудрился раздобыть дров, организовав для военачальников настоящий банный день. Перед ужином мы растянулись на полках в жарко натопленной землянке. Поливали горячей водой с ушатов. Били себя вениками, которые каким-то чудом сохранились у Прохора в обозе. Кутузов делился с Платовым стратегической схемой взятия Измаила.

— Все хорошо мы с тобой сделали, Матвей Иваныч. Честь по чести взяли бастионы с воротами. Я на стены забрался, ты с казаками путь Суворову проложил. Да и пушками с лимана помог де Рибас. Помилуй бог, все свершилось. В Петербург Александр Васильевич отписал, что викторию мы вырвали у сераскира великую. Измаил не Очаков! Здесь отныне будет стоять наш оплот земли русской!

Иван Ильич облил всех горячей водой. В раскаленном пару я подал по чарке холодного кваса. Прохор подносил к печи разрубленные фашины — огонь был жарким. На улице промозгло и сыро, а здесь настоящие тропики, отметил я про себя.

— Знатную викторию мы одержали, — согласился Иван Ильич. — Вся заслуга вам, Михайло Ларионыч. Не ваши бы егеря на стенах, то и мои гренадеры не взяли бы бастион. А так, общими усилиями крепость теперь наша.

Кутузов вздохнул в клубах пара:

— Ума не приложу, с чего начинать свое комендантство? Мы с вами люди военные, а тут нужен хозяйственник. Помилуй бог, ну какой из меня комендант? Вон, мой Гришка даже лучше меня разбирается. А уж Прохор подавно!

Денщик пробурчал что-то хмуро в ответ. Поддал пару. Я хлестал себя веником. Если коротко — баня удалась на славу. По существу, мы смыли с себя всю турецкую кровь.

— Завтра же распоряжусь, чтобы в Измаиле открыли общий доступ в бани, — решил новый комендант. — Пусть солдаты вспомнят русский пар с медовухой. Эй, Тимоша, друг любезный, запиши мой указ! — позвал писаря. — Отныне, окромя бань турецких, бывать в Измаиле баням русским!

Немного подумал. Прищурил единственный глаз. Окатил себя из ушата водой. Отфыркался. Рассмеялся.

— Помилуй бог, друзья, чем приходится теперь заниматься. Банями! Не пушками и атакой, а какими-то банями!

Мы поддержали веселье. Попарившись, отправились ужинать. В близком кругу друзей Кутузов провел последний день в лагере. Завтра предстояло возвратиться назад, в крепость.

Что, собственно, с утра Михаил Илларионович и сделал.

Иван Ильич отправился к своим гренадерам. Платов вызвался сопровождать нас с Кутузовым в Измаил. Сели в коляску. Они завели разговор, а я по дороге стал вспоминать: что знаю о Платове из источников своего времени? Пока катили к воротам крепости, в памяти всплыло все, что учил на уроках истории, а позже попадалось в различных книгах. Прежде всего, я утвердился во мнении, что передо мной сейчас в коляске сидит один из самых отважных и легендарных полководцев эпохи Кутузова. По сути, он будет его сподвижником до краха Наполеона, когда тот покинет Россию с жалкими остатками французских армий. Память исправно выдала мне, что Матвей Иванович Платов получил золотую медаль из рук Екатерины еще задолго до Измаила. Было это вроде бы как в 1774 году. Потом он принял участие в разгроме Пугачева в 1775 году. Позднее сражался с ногайцами на Кубани. Два года назад, уже при мне, отличился в сражении под Очаковым. Там я его видел мельком, и познакомиться ближе не удалось. Сейчас, спустя два года, он еще полковник, возглавляющий Пятую штурмовую колонну, но уже в январе 1793 года будет произведен в генерал-майоры.

— Трофим, сворачивай к левым воротам, — сквозь мысли донесся до меня голос Кутузова, велевшему кучеру проехать через запасной вход. Не хотелось рано утром быть узнанным на улицах. Пока въезжали в Измаил, я поспешил вспомнить еще. Что там дальше о Платове? В 1796 году участвовал в персидском походе. Был заподозрен императором Павлом Первым в заговоре и в 1797 году сослан в Кострому, а затем заключён в Петропавловскую крепость. В январе 1801 года был освобожден и стал участником самого авантюрного предприятия Павла — Индийского похода. Что он собой представлял, этот поход, память мне не подсказала — все школьные уроки истории выветрились. Лишь со смертью Павла Платов был возвращён Александром Первым — это я знал из учебников. Потом что? Потом настала эпоха Наполеона. В Тильзите, где был заключён мир, Платов познакомился с императором, который в знак признания боевых успехов атамана подарил ему драгоценную табакерку. Наверное, не менее изящную, чем подарил мне Потемкин. Надо будет при случае спросить разрешения, посмотреть.

Ну, а потом настали дни Отечественной войны. Точнее, в моем случае, они будут еще впереди, и наступят нескоро. В моем реальном времени пронеслись, возможно, мгновения, а я в качестве «начинки» Довлатова нахожусь сейчас где-то на стыке восемнадцатого с девятнадцатым веком. Во время кутузовских сражений с Наполеоном, Матвей Иванович командовал сначала всеми казачьими полками на границе, а потом армия Платова разгромила французов, взяв в плен полковника из армии маршала Мюрата. Потом наступит эпопея преследования наполеоновской армии. После победы будет одним из послов Российской империи. Умрет в 1818 году в своем имении уже с титулом графа, обласканный славой при Александре Первом…

Тут мои воспоминания прервались самым бесцеремонным образом. Нахальный Прохор влез в коляску у самого крыльца нового жилья Кутузова.

— Вот вам, барин, наденьте на ноги, — стал натягивать валенки. Кутузов рассмеялся. Платов спрыгнул с подножек на землю. Потянулся. Подмигнул мне, не подозревая, что я только что мысленно провел инвентаризацию его славных побед.

— Чего заскучал, Григорий? — молодецки попрыгал на припорошенном инее. — Хороша вчера была банька? Теперь возьмемся с новыми силами за восстановление крепости. Михайло Ларионыч предложил мне заняться пленными турками. Нужно составить отчет императрице.

Хлопнув дружески по плечу, будущий генерал, а отныне и близкий друг моего хозяина, поспешил удалиться. Михаил Илларионович в это время забавно отпихивался от Прохора, который все норовил натянуть валенки.

— Надоел ты мне, Прошка! Отошлю в Петербург, — с наигранным гневом сокрушался Кутузов.

На крыльцо вышел второй адъютант. Доложил:

— Ваше высокопревосходительство, с утра уже два раза от Суворова прибегал вестовой.

— Я нужен Александру Васильевичу?

— Похоже, что так.

— А что вестовой говорил?

— Что главнокомандующий отбывает в столицу, на прием к государыне. Хотел обсудить с вами текущий план работ.

— Сейчас навещу. Да отстань ты от меня, Прохор! — в гневе оттолкнул настырного денщика. — Помилуй бог, ни шага без тебя не ступить!

Потом мне:

— Гриша, приготовь парадный мундир. Идем в суворовский штаб.

— А тебе я не доверяю! — осадил бросившегося исполнять Прохора. — Отныне будешь чистить самовар и мои сапоги.

— Я и так их чищу, — обиделся мрачный денщик.

Мы расхохотались во весь голос. Удрученный Прохор предпочел скрыться с глаз долой, прихватив один валенок. Второй так и остался лежать у коляски.

Штаб командующего, несмотря на раннее утро, был полон сослуживцев. Командиры полков рапортовали о наличии состава, представляли списки убитых и раненых. Писари с адъютантами Суворова отмечали солдат, кому положены награды. Стол для завтрака ломился от закусок. Здесь же стояли самовары, кувшины с молдавским и турецким вином. Человек двадцать офицеров разного ранга толпились у приемной Суворова. Кто сидел на турецких диванах, кто прохаживался, дымя трубками; иные сверяли списки, а еще больше просто слонялись без дела. Война закончилась — чем теперь себя занять? Все привыкли, что при Суворове отдых совсем не такой, как при Потемкине. Там оркестры, танцы, женщины, карты; здесь же все было подвержено строжайшей дисциплине.

— Михайло Ларионыч, просим сюда, — завидев Кутузова, расступились перед ним ординарцы командующего. Многие офицеры посторонились, пропуская вперед главного героя взятия Измаила. Мне пожимали руки, хлопали по плечу. Поднесли чарку вина, будто я тоже был полководцем. Потом понял столь высокую честь. Всех смущала орденская лента, которой наградил меня Суворов. У многих офицеров выше меня рангом такой ленты не было. Она давала доступ в высшие органы военной иерархии. С такой лентой пропускали даже в нижние палаты дворца Петербурга. У меня мелькнула неутешительная мысль: там, где почет и слава, тотчас появляются всякие недоброжелатели вместе с завистниками. Косые взгляды некоторых ординарцев подтвердили мои опасения. И как в воду глядел. От группы офицеров отделилась знакомая личность.

— Позвольте поздравить с наградой, — льстиво осклабился секунд-майор Говорухин, подойдя и протягивая руку в перчатке. Даже не потрудился снять ее нахальным образом. — Слышал, вы получили ее из рук самого Александра Васильевича?

Глаза завистника так и бегали по ленточке, пожирая ее алчным взглядом. Руку в перчатке я не пожал, чем заставил майора немного сконфузиться. На миг его лицо перекосилось бешенством, но он тут же овладел собой.

— Я, любезный, не забыл о нашем уговоре, — напомнил он язвительным тоном. — Помню, как вы соизволили бросить мне перчатку. Где угодно вам встретиться? Я к вашим услугам. Слышал, что секундантом у вас будет Иван Ильич?

— Он самый, — холодно ответил я, ища глазами Кутузова. Тот уже вошел в приемную главнокомандующего, затворив за собой дверь. Офицеры снова принялись за прерванные беседы. Кто курил, кто потягивал вино из бокалов, другие склонились над картами местности. На нас пока никто не обратил внимания. Лишь в дальнем углу, за портьерами, у камина, я приметил адъютанта Ивана Ильича. Наблюдая за нами с майором, он едва заметно подмигнул. У меня повеселело в душе: значит, сам Иван Ильич где-то рядом, где-то среди толпы офицеров. А они все прибывали и прибывали с докладами. Появились командиры уланов, кирасир, гусаров, прочих частей. Раннее утро было в самом разгаре, а у Суворова, казалось, был полдень. Многие командиры подавали писарям списки раненых. Кругом раздавались поздравления, смех, улюлюканье.

— Турок теперь надолго притихнет.

— Осман узнал мощь наших армий.

— А слыхали, ваше превосходительство, сераскир-то ихний предлагает выкуп в миллион золотых червонцев?

— Миллиона для нашей матушки-государыни будет мало, любезный корнет.

— Потемкин бы выудил из него миллионов десять!

— Погодите, ротмистр, будет вам еще и Потемкин. Наш Александр Васильевич не политик. Скоро сюда нахлынут дипломаты всех рангов. Вот тогда и примется князь за Порту.

— А слыхали? Кутузов-то наш, комендант новый, остается здесь вместо Суворова.

Разговоры офицеров долетали до меня, пока я стоял напротив Говорухина. Тот по-прежнему скалился в ехидной улыбке.

— Я к вашим услугам хоть сегодня, — отвесил я презрительный поклон. — Уже много написали доносов на моего хозяина?

— Помилуйте бога, любезный Григорий! Какие доносы? О чем вы?

— Не о чем, а о ком. Ваши курьеры почти ежедневно отправлялись с доносами во дворец государыни-матушки. Михаил Илларионович не знает о них, но зато знаем мы — я и Иван Ильич. Потрудитесь сейчас же, прилюдно, здесь, при господах офицерах дать ответ. Посылали гонцов?

Я стал наступать на него в гневе, повысив голос. Некоторые господа обернулись в нашу сторону. Двое-трое прервали беседу. Удивленные взгляды устремились на нас. В глазах читался вопрос: как это адъютант Кутузова мог позволить себе поднять голос на вышестоящего по рангу офицера?

— Потрудитесь ответить перед господами! — навис я над трусливым майором. Откуда ни возьмись, вдруг возник пылающий гневом Иван Ильич.

— Полностью подтверждаю претензию! — привлек он внимание командиров частей. — Господа, вы меня знаете. Слова Григория не лишены смысла. Секунд-майор Говорухин! — бросил он яростный взгляд на мерзавца. — Не вы ли слали донесения лазутчикам сераскира?

В гуще офицеров послышался нарастающий ропот. Майор сразу сник, съежился, что-то промямлил.

— Громче! — приказал Иван Ильич. Рядом с ним выросли два гренадера громадного роста.

— Громче! Чтобы слышал весь офицерский корпус!

— Помилуйте, господа… — стал пятиться Говорухин. — Это самый настоящий поклеп. Не слал я сераскиру никаких донесений.

— И плана захвата крепости не слали?

— Это навет. Злые домыслы! — стал оправдываться майор. — Клевета! Меня оклеветали, господа!

Раздались смешки.

Настала та самая минута, которой я так ждал еще со времен Очакова. Выступил вперед. Поднял вверх руку с перчаткой. Яростно кинул в лицо.

— Мои пистолеты к вашим услугам, секунд-майор Говорухин! В любом месте, в любое время. Назначьте час и день. Секундант перед вами — известный всем своей кристально чистой репутацией Иван Ильич.

— Дуэль! Дуэль! — зашептались в кругу офицеров.

Вызов был сделан.