Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 22

Прошло всего три дня со дня восшествия Павла, как нам стали известны первые назначения. Нововведения Павла поражали своей несообразностью. Все возмущались, негодовали, но не смели говорить об этом открыто. Лишь один Суворов не побоялся сказать:

— Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, я не немец, а природный русак!

Эти слова дошли до Павла, и он немедленно уволил Суворова из армии.

Отставка знаменитого фельдмаршала произвела на всех тягостное впечатление. Двор роптал, но втихомолку. Не больше здравого смысла заключалось и в других распоряжениях нового императора. Как я узнал, он, например, приказал вынуть из склепа гроб своего отца Петра III, поставить его на один катафалк с гробом Екатерины и похоронить их рядом. Он хотел соединить после смерти то, что не соединялось при жизни. Вообще, на мой взгляд человека грядущих веков, Павел всеми мерами старался уничтожить, переделать или хотя бы опорочить то, что было сделано его матерью. Он не мог простить ей того, что она отстранила от престола его отца.

Он возвратил из ссылки Радищева, но сделал это не потому, что разделял их вольнолюбивые убеждения, а только чтобы поступить вопреки воле покойной Екатерины. А еще, к удивлению всех, он никак не расправился с последним любовником матери Платоном Зубовым. Даже оставил его в прежней должности генерал-фельдцейхмейстера, несмотря на то, что Зубов ничего не смыслил в артиллерии.

Кроме того, Павел подарил Платону Зубову роскошно обставленный дом вместо его комнат в Зимнем дворце, которые тотчас же занял Аракчеев.

25 апреля 1797 года Павел короновался в Москве. Кутузов получил приглашение во дворец, но задержался ненадолго. Вернувшись, молча снял сюртук, прошел в кабинет и подозвал меня жестом.

— Не стану вдаваться в подробности, — сказал он, — но, похоже, Павел намерен расставить все по-новому. Старые связи ничего больше не значат. Все решает порядок, армейская выправка и лояльность. Он уже велел перепроверить реестры гвардии и приказал явиться всем, кто бывал у Зубова чаще, чем у исповеди.

Я молча кивнул. На душе было неспокойно, но не от страха — от ощущения, что прежний мир, с его интригами, притворной учтивостью и закулисной иерархией, ушел окончательно. Начиналась армия. Дворец превращался в казарму. Но мне это было даже по душе.

Павел, как выяснилось, был точен и неумолим. Уже к середине недели он подписал распоряжение о реорганизации офицерских училищ. В кадетский корпус стали поступать требования на предмет укрепления дисциплины и приведения учебных программ к «истинно германскому образцу».

— Видно, ты все же не зря приглядывался к инструментам, Гриша, — сказал мне Кутузов, когда я показал ему эскиз собственного приспособления для быстрой установки прицельной планки на мушкетон. — Такие вещи пригодятся не только в Петербурге. Отправь в арсенал, пусть там глянут.

— Да и в слесарной в Измайловском полку, думаю, смогут наладить.

Он одобрительно кивнул. Я чувствовал, как внутри нарастает прежняя легкость, та, с которой я работал у станка. Только теперь мой станок — государство.

Февральский Питер замерз. Фонари подмигивали желтыми слезами, арки обрастали снежными муфтами, лошади фыркали паром у парадных. Мы провожали Кутузова в Сенат — его ожидали слушания по новому положению о Финляндских крепостях. По дороге он шепнул:

— Если удержимся до весны — удержимся и до конца.

Полковник Резвой прислал письмо: его готовили к новому назначению — предположительно на юг. Говорил, что не привык к петербургским холодам, и с уважением отзывался о Павле: «Умен, но не прощает. Шаг влево — пулю в лоб. Такой человек может завоевать Европу или проиграть Россию».

А Петербург гудел, словно вставший на дыбы улей. Новая власть шагала широким сапогом по скрипучим мостовым, оставляя после себя грязь, слякоть, вмятины. Утром я вышел на Невский проспект и едва не потерялся — все, что еще вчера казалось привычным, вдруг изменилось. Лавки закрыты. Толпа колыхается морем неприкрытых голов. Чины в новых мундирах хлюпают каблуками по месиву жижи, не глядя по сторонам. Платов, повстречав меня у Литейного, шепнул:

— Чистка. Павел не тянет, а сразу метет. И по-бабски злопамятен.

Во дворце меня встретил Иван Ильич. Он уже успел переговорить с Кутузовым. Был мрачен с утра.

— Помнишь, Гриша… тех двоих? — произнес он, отводя глаза. — Майора Говорухина после лазарета сослали в Пермь, на инспекцию. Подальше. А вот Дубинин… Только что пришли слухи: его нашли в кабаке за Смоленским рынком. С ножом под ребром. Без кошеля, без чести. А ведь эти два паршивца могли сделать себе отличную карьеру при новом царе. Один бог знает, что случилось бы тогда с нами, братец.

Я ничего не сказал, сразу вспомнив, как до меня доходили слухи, что и тот и другой негодяй заслужили себе кару, каждый по-своему. Эти имена больше не вызывали во мне ничего, кроме холодной пустоты. Как обрывки дурного сна — тусклые, но липкие.

Во Дворцовой канцелярии теперь все было иначе. Павел редко звал к себе кого-либо дважды. Но Кутузов стал исключением. Его не только не тронули — напротив, назначили исполняющим обязанности генерал-губернатора столицы. За пару дней в кабинетах прибрали бумаги, повесили новые портреты, поставили круглые столы — по распоряжению императора.

— С сегодняшнего дня — только порядок, — молвил Павел на одном из первых военных советов. — Служба — не балаган, а государева лестница. Кто не держится — падает. Все, что было при моей матушке, искоренить до тла. Возвращаемся в строй, господа!

И, казалось, Кутузов почувствовал в этом ветер возможностей. В его глазах — впервые за все время после посольства — зажегся азарт. Не тот, что при дворе, а иной: чистый, рабочий, похожий на мой, когда я в своем времени размышлял у станка о механизмах.

И вот тут я решился…

Как-то вечером, уже после смены караулов и совещаний, мы остались наедине. Я постучал в дверь кабинета:

— Ваше превосходительство, можно слово?

Он кивнул. Но как преподнести ему задумку из моего времени? Нужен оригинальный подход, чтобы он не заподозрил моего внутреннего существования в теле Довлатова. Вещие сны или пророчества отпадают сразу. Шептание ангелов или наитие как у Ломоносова — тоже. Я ведь, формальным образом простой адъютант, а не гений. Подумав, решился:

— Тут… мысль одна. Помню, у вашего батюшки в поместье, еще когда был молодым, мы там с конюхами мастерили подъемный механизм — чтобы канаты не перетирались,. Я тогда предложил вставку из кожаного ободка с медным обручем. За счет трения и формы ход стал мягче, а износ вдвое меньше. Я тут прикинул: а что, если такое применить на блоках флагштоков или в складских лебедках?

Он поднял бровь.

— Ты мне это еще в Кинбурне шептал. Но теперь — поди ж ты — говоришь по-настоящему. Молодец! Подай записку, схему. Попробуем через полковую мастерскую. А если дело пойдет — доложу выше. Нужна нам не только армия, но и ум. А ум у тебя, как я посмотрю, голубчик, очень уж плодовитый!

Я кивнул и, возвращаясь в казармы, чувствовал, как щека подергивается дрожью. Это был первый, почти неуловимый шаг. Дальше я начну постепенно предлагать ему технологии своего времени. Медленно. Постепенно, исподтишка, но неуклонно. К началу Аустерлица я уже могу снабдить армию кое-каким передовым оружием. А к Бородину, как я надеялся, мы сможем обогнать французов по всем показателям вооружения. Эффект бабочки? — спросил я себя. — А, ну его к черту! Потом разберемся.

Тем временем Павел утвердил перечень чиновников и начал принимать делегации. Он лично вручил Кутузову знак ордена Святого Иоанна Иерусалимского, отметив:

— Для тех, кто видел Восток и вернулся с честью. Принимайте, ваше превосходительство. Надеюсь, вы в моих рядах?

Церемония прошла в Георгиевском зале. Все было четко, по минутам. За орденом последовало назначение: инспектор Финляндской инспекции. Затем Петербургский и Выборгский губернатор. За три недели — четыре новых чина. Императору нужен был человек, которому он мог бы доверять, хоть и с опаской.

Кутузов принимал все молча, сдержанно. Лишь по вечерам, закрыв дверь, произносил устало:

— Работы будет много. А времени — мало. Готовься.

— К чему?

Он повернулся:

— К будущему, Гриша. Настоящее уже позади.

С восходом новой власти жизнь пошла, словно в другую сторону.

Казалось бы, те же улицы, тот же иней на фонарях, те же фигуры в шинелях у заиндевевших подъездов. Но воздух стал иным. Густым, тревожным. Как перед подземным толчком. Из каждой полосатой будки торчали штыки. Каждый шлагбаум, каждый столбик, каждая улица и площадь были отмечены печатью императора. Сам Петербург, некогда цветущий, сверкающий, превратился в осадную крепость. Балы заменялись военными советами. Светские визиты сменились парадами. Гирлянды убрали. Бассейны с утками иссушили, а вдоль Невы выстроились почетные караулы. Вместо танцев и музыки по всей России теперь слышалась поступь чеканных сапог. В один миг все, что принадлежало Екатерининской эпохе, было упразднено под корень.

Утром Кутузова вызвали во дворец. Я сопровождал как всегда, отстав на два шага. По коридорам шептались. В анфиладах стояли чужие. Те, кого мы не знали. Те, кого еще вчера не существовало в близком окружении.

Пришлось ожидать в зеркальной зале. Гул шагов отдавался эхом в пустых коридорах. Павел вошел без предупреждения — шаг быстрый, глаза навыкате, губы поджаты.

— Князь Голенищев-Кутузов? — бросил он, хотя, конечно, знал, с кем говорит.

— Слушаю Ваше Императорское Величество, — ответил Кутузов с холодной вежливостью.

— Вам поручена Голландия. Экспедиционный корпус. Все войска. Крепости. Порядок, отчеты — ко мне. Не к Зубову. Его больше нет.

Он говорил резко, словно отрубал лоскуты прошлого. Слова обрывались, как сабельный взмах.

— Приказы будут вам направляться не через Сенат, а напрямую. О Платоне Зубове рекомендую забыть.

Мой хозяин кивнул. Ни удивления, ни радости. Он понимал — за этой щедростью скрыт прицел. Если по существу, то Кутузов, на мой взгляд, успел войти в доверие бывшему фавориту. Иногда, оставаясь в гостях, даже варил ему кофе по утрам, за час до его пробуждения. Это выглядело в глазах прислуги неким кощунством. Я несколько раз оставался с ним во дворце Зубова. Видел все своими глазами. А теперь Зубова нет. Сейчас Кутузов склонился перед новым императором.

Павел пристально вгляделся в него, потом вдруг шагнул ближе.

— Вас хвалила матушка. Но вы служили ей. А я — другой. Вы мне верны, Михаил Илларионович?

— Я верен России, — тихо произнес Кутузов.

— Посмотрим, — сказал Павел. И вышел.

В последующие недели город менялся на глазах.

Новый правитель огромной России ненавидел роскошь и свободу суждений. Он пересажал комедиантов, закрыл несколько театров, запретил мужчинам носить фраки французского покроя. Любой нарушитель — к аресту. Фонари по ночам гасли, хотя при государыне они горели всегда до утра. Участились публичные порки, демонстративные высылки, новые уставы. Отныне в гвардии нельзя было не только курить, но даже иметь при себе табак. Кутузов, поморщившись, убрал табакерку в ящик. Я вспомнил о своей табакерке, подаренной мне еще князем Потемкиным.

— Куда мне ее, Михайло Ларионыч?

— Прохору отдай, — вздохнул хозяин. — Уж он сбережет до лучших времен.

Прошло время. До Голландии мы так и не доехали — приказом Павла нас вернули назад. Платов сопровождал нас в пути.

Сам Кутузов не жаловался. Наблюдал. Ждал. В парадных залах, где звучал немецкий акцент и шагали шпицрутенами наказанные, он держался в тени. Его фамилия больше не звучала с прежним весом — но и не исчезала. Он преподавал в Кадетском корпусе. На его занятиях стояла гробовая тишина.

— Знание — это оружие, — говорил он юнцам. — И чем лучше вы им владеете, тем реже враг будет шагать по нашим просторам. Так учил меня великий Суворов. Так преподавал мне истину Александр Васильевич.

Однажды вечером, когда я возвращался от плотников, с которыми проектировал новый станок для крепостных ворот, на крыльце окликнул Иван Ильич:

— Слышал новости, Гриша?

— Какие?

— Зубов арестован. Братья под следствием. А Павел лично сегодня утвердил список генерал-губернаторов. Кутузов — в Казань и Вятку. С поручением надзора за кадетским корпусом.

В тот же вечер в доме было необычайно тихо. Только Екатерина Ильинична прошлась по залу и, остановившись у окна, сказала:

— Он не счастлив, наш новый царь. В каждом шаге у него страх, Мишенька. Попомни мои слова, дорогой. Нынешнему правителю недолго осталось.

— Откуда такое мнение, Катечка?

— Все говорят. Тайком. По секрету.

В марте, на одном из приемов, Павел неожиданно подозвал Кутузова и спросил:

— Михаил Илларионович, вы ведь варили кофе Зубову?

— Варил, — просто ответил тот. — И императрице — тоже.

— А мне сварите?

Кутузов кивнул. В зале повисла напряженная тишина. А потом Павел рассмеялся, хлопнул его по плечу и сказал:

— Выживем, Михаил Илларионович. Даже с таким кофе.

Смех прокатился по залу. И в этот миг я увидел, как Кутузов снова становится тем, кем должен быть — человеком, что умеет выживать при любых властях.

До нас дошла трагическая весть. После победного Итало-Швейцарского похода Суворов вернулся на родину тяжело больным. По пути в Петербург он остановился в своем кобринском имении. Кутузов надеялся, что крепкий организм Суворова поборет болезнь, но вышло по-иному. Из Кобрина Суворов переехал в Петербург, где и умер 6 мая 1800 года.

Михаил Илларионович не видал своего учителя и друга: Суворов, едучи в Петербург, миновал Вильну, где мы в тот момент находились по указу императора. В его действиях все так же было мало последовательности и логики, как и раньше. Он дал Суворову звание генералиссимуса, а потом вдруг, неизвестно почему, резко переменил свое отношение к нему. И когда Суворов скончался, то Павел велел хоронить его не как генералиссимуса, а как фельдмаршала.

— Ох, Гришенька! — сокрушался хозяин, выплакивая единственный зрячий глаз. — Ты помнишь нашего Александра Васильевича — какой был душевный человек! Жалко-то как, братец мой. Какой был великий полководец! Учитель!

Три дня Кутузов скорбел. Три дня был хмурым, печальным. А Павел тем временем, обозленный на своих недавних вероломных союзников Австрию и Англию, стал готовиться к войне. Он сформировал две армии — в Литве и на Волыни — и назначил командовать первой графа Палена, а второй — моего хозяина. Желая испытать полководцев в действии, Павел назначил на 1 сентября 1800 года осенние маневры в Гатчине. Здесь Пален должен был выступать против Кутузова.

Маневры прошли великолепно. Кутузов внутренне потешался над всеми эволюциями войск, которые следовали не петровским и суворовским, а прусским канонам, но не перечил им, понимая, что это лишь маневры. В сентябре 1800 года, в день окончания военных маневров в окрестностях Гатчины, император лично вручил ему Орден Святого Андрея Первозванного. В декабре Павлу пришла на ум оригинальная мысль.Так как европейские государства не могли прийти к соглашению, то он предложил организовать между главами государств поединок.

— Пусть по примеру древних рыцарей государи решают споры на поле! — говорил Павел.

Своими секундантами в этой дуэли он выбрал генералов Кутузова и Палена.

Из рыцарского поединка царей не получилось ничего, но Михаил Илларионович еще раз убедился, что император Павел ценит его. Хотя и был своеобразно безумен.

И в этом же году, благодаря интригам своих сторонников, братья Зубовы были возвращены ко двору. Платон Александрович получил чин генерала от инфантерии, возглавив Первый кадетский корпус. Я краем уха слышал, как был недоволен Иван Ильич, а еще больше был огорчен Платов. Но Кутузова эта новость не удивила.

— Все мы знаем переменчивость характера государя, — усмехался он в кругу друзей. Подслушивать тут было некому. Говорухин с Дубининым канули в вечность. — Сумбурность решений нашего императора всем известна, господа. Потому Зубов опять на коне. Но, надолго ли?