Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 21

Петербург встретил нас мягкой слякотью и нескрываемым ожиданием. На пристани у Английской набережной толпились лакеи, офицеры, кучеры. Кони взбрыкивали, блестели вожжи, над головами колыхались шляпы и кокарды. Зимний еще не ждал перемен погоды, но город уже дышал весной — в лицах, в жестах, в этом восторженном крике толпы, где угадывалось: нас ждали. Во главе встречающих стояли чины императорского двора, Платон Александрович Зубов в золотистом камзоле и шляпе с белым пером, несколько гвардейских офицеров и… Платов. Он узнал нас первым, выругался ласково и хрипло, обнял Кутузова с шумом.

— Ну, вы загорели, голуби турецкие! — хлопал меня по плечу. — У нас тут все как было, только Екатерина все худеет, а Зубов толстеет.

Кутузов рассмеялся. Он выглядел иначе. Не только загоревший. Скорее, посветлевший, как будто в Константинополе сбросил с себя кожу опасений. Да и я, признаться, во время дороги немного изменил свои опасения: не озирался, не ждал за каждым углом Спироса или визирской подставы. Все это осталось в Стамбуле, вместе с жарой, интригами и ятаганами.

Грянули вторичным салютом шестнадцать пушек. В небо выпустили из толпы голубей. Дворцовый оркестр не прекращал играть туш. Зубов подошел позже, торжественен, напудрен, но с внимательным взглядом.

— Михаил Ларионович, — произнес напевно. — Вы, как всегда, везете нам добрые вести и дурной характер?

— Характер у меня ровный, — ответил Кутузов. — Только на дела реагирую быстро.

Я стоял в стороне. Меня тоже встречали — коротко, официально. Родные и близкие из мира Григория Довлатова остались в поместье отца Кутузова, зато здесь мне жали руки мои сослуживцы еще со времен Очакова. Вот бы видели моя дочурка с женой — из того, моего времени — как встречают корнета, простого адъютанта Кутузова!

— Гришка! Ты ли это, чертяка загорелый? — сжимал в объятиях поручик Крестовский, с которым мы водружали знамя над минаретом в Очакове.

— А раздался-то как от турецкого чая, господа! — крутили меня во все стороны другие офицеры.

— Да он, поди, из султанского гарема там не вылезал! Ротмистр, гляньте — и медаль новая заморская появилась!

Слышался смех, прибаутки. Петербург принимал нас неспешно, но прочно. Как леденец на морозе — прилипал ко всему, что в тебе оставалось восточного. В собственном доме на Васильевском острове Кутузова встретили как триумфатора. К папеньке выбежали дети, а к супругу вышла Екатерина Ильинична — еще более изящная, чем прежде. После встречи с родными и раздачей подарков мы поспешили на следующий день во дворец.

Прием был не пышен, но значителен. Входя через парадные анфилады Зимнего, я отражался в пылающих люстрах. В углу звучала музыка — кларнеты и гобои вальсировали с оглядкой на утомленные глаза хозяйки. Императрица восседала на кресле с высокой спинкой, в теплом шелковом капоре, руки — некогда тонкие и изящные — теперь были в перчатках. Побледневшее, одутловатое, с полупрозрачной кожей лицо, а голос — все тот же. Постарела, начала чаще жаловаться на головные боли, на слабость в ногах императрица Екатерина. Она с трудом всходила по лестнице. Безбородко устроил в своем доме вместо лестницы пологий скат, на тот случай, если императрица соизволит пожаловать к нему.

Облысел, похудел и пожелтел наследник Павел Петрович. От худобы у него стали заметнее выдаваться скулы и большой рот. Я мельком его видел в карете, когда он после приема укатил в свою Гатчину. А вот великий князь Александр Павлович — этот повзрослел, вытянулся. Пока мы были в посольстве Турции, он уже третий год как обзавелся женой, принцессой Луизой, которая при крещении по православному обряду получила имя Елизаветы Алексеевны. Женившись, Александр стал считать себя взрослым человеком, хотя в день свадьбы ему было всего шестнадцать лет. В таком шальном возрасте он окончательно прекратил все учебные занятия. И даже те незначительные, поверхностные знания, которые урывками давали ему учителя, так и остались незаконченными. Кроме того, Александр оказался близоруким.

Преждевременная ранняя женитьба из-за прихоти бабушки не пошла великому князю на пользу.

Еще до женитьбы Александр и его брат Константин ездили каждую неделю в Гатчину к отцу. Они с удовольствием принимали участие во всех странных и смешных вахтпарадах. Павел Петрович все время увеличивал свои войска. К 1796 году у него уже было шесть батальонов пехоты, рота егерей, четыре полка кавалерии, пешая и конная артиллерия с двенадцатью пушками. Общая численность войск достигала двух тысяч четырехсот человек, со ста двадцатью восемью офицерами в том числе. Молодые князья заразились от отца муштрой, гоняя солдат до седьмого пота.

— На пле-чо! — командовал молодой Александр. — Ряды выпрямить! Есаул, ровняйте строй! Мушкеты впе-ред!

Александр предпочитал часами делать ружейные приемы, нежели читать какую-либо книгу. Он полюбил бессмысленную прусскую шагистику и бездушный фрунт. Капральские обязанности в Гатчине у отца были обоим мальчикам больше по душе, чем скучные уроки важных преподавателей и роскошные балы бабушки.

Им нравилось, что они в Гатчине занимают какое-то положение. Им полюбилась всамделишная игра в солдатики. Так приятно было возвращаться из Гатчины усталыми после целодневной маршировки.

Нравилось, что надо было таиться от бабушки императрицы, чтобы она не увидела их в этих нелепых прусских мундирах.

Константина на приеме я не увидел, а вот Александр на миг заглянул, поздороваться с Кутузовым. Без всяких церемоний заявил:

— Ваше превосходительство, вы были лучшим послом в Европе за все это время.

И, не дождавшись поклона, спешно покинул зал. Екатерина проводила его теплым взглядом, которым не удостаивался даже сын Павел.

— Михаил Ларионович, — поманила моего хозяина. — Вернулся, как уходил, — умный и опасный. А вот кого вы привезли мне с Востока? — перевела взгляд на меня. — Что-то не припомню я у вас такого красавца. Адъютант?

Кутузов представил меня спокойно, с легкой улыбкой.

— Григорий Довлатов, мастеровой, а теперь и дипломат поневоле.

Екатерина усмехнулась, приподняла веки. У меня задрожали колени. Впервые за всю свою жизнь в теле Довлатова, моя сущность была так близко у ног государыни.

— А у вас, господин Довлатов, глаза как у финикийца. Может, и караваны бы водили, случись вам родиться южнее?

Смерив ласковым взглядом, перешла к почестям других офицеров свиты посла. Я остался стоять с отрытым ртом под завистливыми взглядами придворных. Еще бы! С каким-то адъютантом соизволила говорить сама государыня!

А она между тем подошла к Ивану Ильичу. Его знали во дворце, он не раз присутствовал на великосветских балах. Одарив его золотой табакеркой, государыня принялась за расспросы. Платон Зубов вальяжно развалился в кресле по правую руку императрицы. В зале для церемоний становилось душно. Пахло кардамоном, лавандой, чуть камфорой — кто-то из придворных исподтишка ронял капли на платок. Мы чувствовали, что императрице тяжело, но она не отпускала нас — будто оттягивала что-то известное лишь ей.

— Турция, — говорила она задумчиво. — Ах, Константинополь… Когда-то я мечтала посадить туда русского царевича. Мечтала — теперь довольствуюсь послами. Хорошими послами, заметьте, Михаил Илларионович. — взглянула на Кутузова лукавыми глазами. — Надеялась, что из вас выйдет прелестный наставник. Не только у турок, но и у тех, кто будет править после меня.

Кутузов слегка поклонился, не споря.

Мы простояли у трона не более двадцати минут, но у всех осталось чувство: это прощание. Не формальное, не дипломатическое — а человеческое. Екатерина прощалась с тем, кого воспитала сама — не в академии, не указами, а жестами, доверием, тем воздухом двора, в котором ее фавориты и генералы учились искусству править без истерик и крови. Кутузов, по сути, был вскормлен государыней. При ней он достиг первых высот. При ней стал послом. А теперь она уходила от нас. Медленно, но неуклонно. Вскоре ее заменит сын Павел.

Я вздохнул. Когда вышли из зала, на коврах осталась легкая пыль.

— Она покидает эту бренную славную жизнь, — сказал Кутузов тихо, будто себе. — Но покидает так, как уходит солнце в дымке. Россия будет помнить ее через десятки веков.

Как он был прав в этот момент!

Несколько месяцев пролетели в бесконечных визитах, разъездах, докладах и запросах. Кутузов принимал гостей, писал отчеты, рассказывал поклонникам истории о Стамбуле, а я с Иваном Ильичем бегал по зданиям Коллегии иностранных дел и Сената, заново вписываясь в ритм столичной жизни. Петербург оказался как ледяной омут — красивый, блестящий, но холодный. Он не прощал слабостей.

И вот однажды, выйдя с Иваном Ильичем из здания Казенной палаты, мы свернули на Миллионную, почти лоб в лоб столкнувшись с двумя фигурами, шедшими по направлению к Зимнему. Я сразу узнал их.

— Смотрите, Иван Ильич, — шепнул я вполголоса, — это он.

Говорухин, высокий, с вытянутым лицом, слегка прихрамывая, шагал рядом с низеньким, но ловким Дубининым. Оба были в дорожных кафтанах, лица — как маски: ничего не выражали, но в глазах было напряжение. Злость так и читалась на лицах. Заметив нас, Говорухин задержал взгляд на мне, будто хотел что-то сказать — но прошел мимо. Дубинин чуть скривил губы, как человек, у которого с языка сорвалась злая шутка, но тоже поспешил за майором.

Мы остановились. Иван Ильич бросил взгляд мне в лицо:

— Они за тобой следили, Григорий. Эти двое — змея и гадюка.

— Вы думаете, они заодно?

— Больше чем. Смотри, как идут. Уверенные. Что-то затевают.

В тот же вечер мы передали Кутузову нашу встречу. Он выслушал, не перебивая, а затем сказал:

— Понятно. Если так, это дело чести. Гришенька, уладим по-старому. Без писем и донесений.

Он написал записку. Наутро я передал ее Платову, которого встретил у Академии Наук. Матвей Иванович ничего не сказал, но вечером явился к нам сам. Вошел без стука, снял меховую шапку и, поставив саблю у двери, сказал:

— Место выбрано. За Нарвской заставой, на рассвете. Говорухин согласен. Его секундант — подпоручик Дубинин. Все по правилам. Ваша очередь назначить секунданта, господин адъютант.

Я встал. Не дрожали ни руки, ни колени. Все было решено.

— Иван Ильич будет моим секундантом.

Потом навалилось все сразу. События последних дней затмила смерть государыни. По принципу домино, эти события выстроились для меня и Довлатова в такой вот хронологический порядок:

…Дуэль, в общем-то, не принесла ни славы, ни утрат — только ясность. Мой выстрел был первым. Секунд-майор упал, но выжил. Я подошел, посмотрел в его глаза, полные боли и удивления. Он больше не шептал про бумаги, не вспоминал прежние обиды. Говорухин остался там — на снегу, в рытвине, где растекалась кровь вперемешку с его амбициями. С прошлым было покончено. Говорухина увезли в лазарет. Для меня он перестал существовать. Подпоручик Дубинин скрылся. Его не стали искать. Больше об этих мерзавцах я не слышал. Позднее до меня дойдут слухи, что Говорухин отбудет после лечения куда-то за Урал. Дубинина и след простынет. Через два года его найдут в подворотне убогого кабака, с перерезанным горлом. Очевидно, не только нам они оба доставляли неприятности. Глав жизни их для меня была закрыта. События с этой минуты после дуэли начали развиваться с поразительной быстротой. Матвей Иванович Платов с Иваном Ильичем поспешили в город. Там происходили волнения. Вернувшись следом за ними, я застал молчание. Ни звонков, ни шагов. Лишь глухой удар колокола с Петропавловки и дрожащий шепот на улицах.

— Государыня-матушка Екатерина скончалась в половине третьего пополудни, — объявил нам в прихожей заплаканный денщик Прохор.

— О, господи! — вырвалось у Платова.

— А Кутузов где? — тут же с порога надвинулся на денщика Иван Ильич.

— В Зимнем уже. Просил вас поспешить.

Прохор стал по-старчески причитать:

— Накануне собрания Совета, стало быть, наша матушка покинула сей мир, возносясь на небеса. Бабки судачат на рынках, что слуга нашел государыню без чувств, письмо так и не было дописано.

— Империя осталась на пороге, — перекрестился Платов.

Даже я, зная историю с высоты своего времени, признаться, был ошарашен. Эта чертова дуэль с двумя негодяями начисто выбила меня из колеи. Хоть и готов я был к смерти императрицы, но подготовка к поединку за последние несколько дней затмила весь мой рассудок. Хорошо, что обошлось без собственных ран.

Мы поспешили к дворцовой площади. Казалось, вся Россия оплакивала сейчас императрицу.

Как позднее рассказал мне второй адъютант Федор Ростопчин, Кутузов, узнав о ее кончине, не удивился. Он лишь прикрыл лицо ладонью. Расплакался. Скупо, по-мужски. Из здорового глаза выкатилась слеза. Вздохнул — и сказал:

— Все начинается сызнова. Россия-матушка отныне станет обескровленной. Слава великой женщине!

…На улицах слышались всхлипы. Купцы стояли с обнаженными головами. Старухи целовали иконки в холодных лавках. Гренадеры в караульных будках стояли как статуи, но я видел, как у них вздрагивали плечи — и совсем не от холода. В их лицах скорбела сама Россия. На Сенатской площади толпа собралась плотной стеной. Вся знать в черном трауре. Шубы, шляпы, меха — все тускло и неприметно, как велит протокол скорби. Кутузов стоял чуть в стороне, в свите покойной, с застывшим лицом, словно еще не верил. Лишь по морщине между бровей можно было понять — он уже знал, к чему все идет. Знал и я. История правления государыни отложилась в моей памяти еще со школьной скамьи.

— Не подведем память государыни-матушки, — тихо сказал мне Платов, приблизившись. От золотого гроба нас отделяли ряды караульных. — Время меняется, а человек должен оставаться, Гриша. Попомни мои слова, — вздохнул он.

Мы проводили тело государыни в Петропавловский собор. Вся процессия растянулась до глубокого вечера. Шли и шли. Заполонили улицы, кварталы, площади, набережную. Нева тоже прощалась с государыней. С кораблей салютовали залпами пушек. Церемония была суровой, сдержанной, почти без слов. Только всхлипывали придворные дамы, да плакал Фаворит. Зубов вышел в траурной мантии, с багровыми от бессонницы глазами. Когда подошел к массивному гробу, рухнул на колени, поцеловал холодную руку и, кажется, вымолвил:

— Прости меня…

Я не слышал, стоя в толпе офицеров, но это излияние всесильного графа передали шепотом по цепочке.

Павел прибыл не сразу. Он ждал. Говорили — хотел все обдумать, не торопясь. Его прибытие было как удар грома. Колесницы, солдаты, офицеры на взводе. Появился во дворце с видом, будто ему уже давно было все известно. Лицо закрытое, тяжелое, губы тонкие. Первое, что он сделал — сменил караул. Потом вызвал всех к присяге.

Еще не утих плач придворных и простого люда, как заиграли фанфары. Мы стояли у трибуны, когда принесли знамена с регалиями. Павел держал скипетр. Рука дрожала — от холода ли, нетерпения ли, не знаю. Но когда он заговорил, голос был восторженным:

— Я не Екатерина. И не буду ею. Я буду собой!

Кто-то ахнул. Кто-то перекрестился. Парочка дам лишились сил, падая в обморок.

Начиналась новая эпоха.

Уже к вечеру Петербург изменился. С улиц исчезли охранники Зубова. Были отменены указы, подписанные в последние дни императрицей. Из Синода пришли новые предписания. Сменился состав гвардии. Павел приказал выдать новое обмундирование и очистить улицы от праздношатающихся. Появились первые полосатые будки. На мостах, переулках, площадях возводились шлагбаумы.

На следующее утро Кутузов прошел в свой кабинет. Был бодр, причесан и одет как на парад. Впервые за долгое время я увидел в его лице не слабость, а силу.

— Гриша, — сказал он, — теперь все иначе. Дальше — только вперед. И ты со мной.

Я не ответил. Где-то в глубине понимал: тучи сгустились, но грозу мы уже пережили. Теперь — только действовать.