Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 16

Разговор за столом продолжался. Услышав о Зубове, хозяин домочадцев всплеснул руками. Прохор принес самовар. Федор Ростопчин удалился в кабинет к канцелярским бумагам. Я хотел тоже откланяться, оставив семью наедине, но остановили слова Екатерины Ильиничны:

— Льстецы и просители стараются попасть к Зубову в уборную, когда он одевается и причесывается.

— Ну, знаете! — возмутился Кутузов. — Это что ж, каким надо быть высоким вельможей, чтобы принимать как императрица в уборной?

— Наш Федя Кутузов пошел к нему с прошением — хотел перевестись в гвардию, но вынужден был уйти ни с чем.

— Зубов не принял его?

— Не совсем, папенька, — принялась докладывать новости старшая дочь. — У Зубова тоже есть своя фаворитка — обезьянка. Зверушка противная. Все время старается гадости делать. Живет у него на свободе. Прыгает по ширмам, столам, диванам. С печки на люстру, с люстры на плечи посетителей. Увидит у кого-либо из дам высокую прическу, прыг на плечи и ну теребить ее. Льстецы и просители терпят, а наш Федя испугался за свой парик и убег. Теперь в казармах живет, в гости вот редко заходит.

Кутузов немного подумал. Отпил чаю с блюдца. Закусил по-солдатски сухарем.

— А как наследник Павел Петрович? Все в том же небрежении?

— Да. По-прежнему живет у себя в Гатчине. Возится со своим гатчинским гарнизоном. До других дел императрица его не допускает. А сама она сейчас занята женитьбой старшего внука, Александра.

— Не рановато ли ему жениться? Позволь, а сколько же Александру лет? — вдруг задумался Михаил Илларионович. — Он, кажется, на год старше нашей Прасковьюшки.

— Да, он родился вскоре после наводнения; значит, ему только пятнадцать. Помнишь, как вы меня на лодке с Гришей вытаскивали из бурлящей Невы? Почитай, пятнадцать годков стукнуло с того наводнения. Молодыми тогда еще были.

— Помню.

— И ты помнишь, Гриша?

— А как же, — откликнулся я. — И Масленицу помню, и как у балаганов цыгане медведей водили. Потом вы на каруселях катались. С вами еще тетушка была.

— Царство небесное, благослови господь тетушку, — скорбно перекрестилась хозяйка. — Уж пять годочков, как почует на погосте.

— Матушка императрица наша сыну подыскивала невесту, когда ему еще пятнадцати лет не было, теперь за внука взялась. А кто же невеста? — сменил тему Кутузов.

— Дочь графа Баденского. Графиня прислала в Петербург двух дочерей на выбор: Луизу тринадцати лет и Фредерику одиннадцати.

— Кого же выбрал Александр?

— Старшую.

— А что, какова она?

— Прелестна. Портреты с ее стана пишут. Греческий профиль, большие голубые глаза, чудесные белокурые волосы, приятный голос. Она сразу же всем понравилась.

— Императрица зовет ее «сиреною», папенька, — вставила старшая дочь. — За голос ее душевный.

Новости двора так и сыпались на отца семейства.

— И вот теперь Екатерина со всем двором изо всех сил стараются помочь неопытным возлюбленным, — засмеялась хозяйка стола. — В прошлое воскресенье на придворном театре ставили нарочито для молодого князя комедию «Новичок в любви». Александр громче всех бил в ладоши, а бабушка сияла от удовольствия, что комедия так трогает ее внука.

— Избалует она его. Посмотрим, какой из Александра получится человек, когда подрастет. Сына держит в черном теле, а с внуком бог невесть как нянчится!

— Знаешь, Миша, мне очень жалко Павла Петровича, — прижала руки к груди Екатерина Ильинична.

— Да, его положение незавидное: человеку без малого сорок лет, а он все еще в наследниках ходит.

— Ты, Мишенька, съезди и в Гатчину. Во-первых, надо поздравить их: у Марии Федоровны летом родилась пятая дочь. А во-вторых, Павел Петрович всегда так внимателен ко мне на балах: подойдет, поговорит. Спросит о тебе. Не забыл, как мы детьми вместе играли на придворном театре, как танцевали и он всегда робел. Павел Петрович тепло вспоминает покойного братца Василия — Вася ведь частенько бывал у наследника. И к тебе Павел Петрович хорош. Он всех Кутузовых жалует. Съезди!

— Конечно, съезжу, — ответил Кутузов.

Встал, поцеловал всех. Предстоял визит во дворец.

— Прохор, парадный мундир мне! Гриша, ты тоже оденься по протоколу. К императрице идем на прием.

Государыня Екатерина встретила Кутузова по-простому очень радушно. Была внимательна, даже ласкова по-особому, как мне показалось. Я присутствовал в числе второстепенных офицеров, толкущихся во время выхода императрицы у задних стен огромного золотого зала. Приняв его благодарность за столь ответственное назначение, ее Величество участливо справилась о здоровье, не забыла спросить о семье, сказав, что видела недавно «свою тезку», Екатерину Ильиничну.

— Прекрасно выглядит супруга посла, — пошутила государыня. — Дадим звону Европе, как надобно одеваться столь высоким особам! Дадим звону, господа?

В бальном зале раздалась буря аплодисментов. Генералы, полковники, дамы, ухажеры, кавалеры орденов и прочие придворные особы с благоговением внимали каждому слову хозяйки России.

Кутузов не считал удобным спрашивать о самочувствии императрицы: она любила хвастать своим железным здоровьем и всегда подчеркивала, что ни разу в жизни не падала в обморок, как другие женщины. Как Елизавета Петровна к примеру.

Михаил Илларионович только как бы вскользь скромно заметил:

— Ваше величество одни знаете секрет вечной молодости…

Тут он лукавил. Сравнивать двух Екатерин не приходилось. Императрице было шестьдесят три года, а Екатерине Ильиничне — тридцать восемь.

Это замечание императрица приняла с признательной улыбкой.

Когда Кутузов в свою очередь спросил о Павле Петровиче, императрица с долей шутки ответила:

— Благоденствует у себя в своей любимой Гатчине, милейший Михаил Илларионович. Пока вы были вне Петербурга, целую осень каждый день палил из пушек… Расстучал мне всю голову своей пальбой!

— Его высочество всегда имел пристрастие к артиллерии, — с такою же улыбкой ответил Кутузов, вспомнив, как однажды в его присутствии Павел Петрович возмущенно говорил императрице о революции во Франции: «Не понимаю, чего толковать с этим сбродом людским? Я бы их тотчас усмирил пушками!»

А Екатерина тогда резонно заметила сыну: «Пушки не могут воевать с идеями!»

Михаил Илларионович знал, что Екатерина недолюбливает своей красивой, молодой, добродетельной невестки, жены Павла — Марии Федоровны, но вынужден был справиться и о ней. В толпе зашушукались. Золотые стены огромного бального зала отдавали эхом беседу.

Императрица досадливо махнула рукой:

— Что ей сделается? Рисует цветики да рожает детей! Она на это мастерица! Всюду таскает свой живот под юбками.

Екатерине было не по душе, что великая княгиня хорошо играет, рисует и вышивает на пяльцах.

Кутузов не стал углубляться в эту тему — и так было достаточно ясно: между «большим», петербургским двором и «малым», гатчинским по-прежнему лежит глубокая пропасть раздора.

Чтобы доставить императрице удовольствие, он спросил ее о внуках Александре и Константине.

Вот тут, как я заметил из своего угла, Екатерина сразу оживилась. Стала превозносить Александра — его красоту, обходительность, ум, его необычайные способности и таланты.

— Учителя и наставники не могут нахвалиться Александром, что он любит ученье. Много читает и никогда не бывает праздным. Мой Сашенька представляется необыкновенным, замечательным мальчиком, равных которому нет на свете.

Неглупая, рассудительная женщина, а вот об Александре судит, как всякая бабушка о родном внуке, — подумал я. — Впрочем, она ведь не знает, каким он покажет себя императором после ее смерти и краткого правления Павла. Из всех присутствующих на этом приеме, о таких фактах знал только я. Ну, или Григорий Довлатов, в теле которого мне приходилось жить в этом веке. Кому как.

О Константине императрица предпочла ничего не говорить: этого внука, как я заметил, она не любила. Зато точно такие же дифирамбы, как Александру, пела она его невесте, принцессе Луизе, которой исполнилось тринадцать лет.

— Вот милости просим, Михаил Ларионович, сегодня отобедать с нами, увидите эту восхитительную юную пару. Это Амур и Психея, — восторженно говорила Екатерина, провожая гостя, который уже стал откланиваться. — Нет, вы еще побудете с нами. Пожалуйста, генерал-поручик, не лишайте нас удовольствия. К тому же вы теперь господин посол.

В зале, смежной с «бриллиантовой», где обедала императрица, Кутузов застал несколько вельмож, приглашенных к царскому столу.

У окна стоял маленький, в тщедушном теле Николай Иванович Салтыков, главный воспитатель великого князя Александра Павловича, нервный, желчный человек. Его желтое лицо всегда кривила гримаса, которая сразу мне напомнила Говорухина. Уж не ему ли он посылал доносы? — мелькнуло в голове. Несмотря на нервозность, Салтыков считался самым ловким, пронырливым придворным. Отличительным свойством его характера была угодливость. Вот поэтому Екатерина сносилась с великим князем Павлом Петровичем через Салтыкова, а наследник через него же пересылал матери свои ответы. Салтыков имел свойство сглаживать семейные конфликты. В личной жизни Салтыков был беспомощен. Им безраздельно командовала его старая, своенравная, сварливая жена. Стоя у окна, он беседовал с генералом Протасовым.

У стола сидели, разговаривая, обер-гофмаршал князь Барятинский, вежливый, обходительный человек, и бездарный полководец граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин. За нерешительность на поле брани императрица называла его «мешок нерешимый».

Когда Кутузов вошел в залу, одновременно с ним как бы вкатился толстый обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин. Насколько я знал из истории, Екатерина считала веселость самой сильной стороной своего характера и любила веселых, остроумных людей. Она не выносила уныния и потому ценила Нарышкина за выдумку, за острое, меткое слово, за приятную шутку.

Он подошел к Кутузову, поздравил его с новым назначением, пошутив:

— Завидую вам. Увидите султанский гарем.

Кутузов в тон ему ответил:

— Я думаю, Лев Александрович, гаремов и в России не занимать стать! А вот расскажите, какие веселые истории приключились за последнее время при дворе? А то я отстал от светской жизни.

— Вы слыхали, как адмирал Чичагов докладывал ее величеству о своих победах над шведским флотом у Ревеля?

— Нет.

— Так извольте. Императрица захотела послушать об этой виктории от самого Чичагова — ведь он разбил втрое превосходящий флот шведов. Ей очень понравилось, что Чичагов, узнав о превосходстве шведов, сказал: «Ну что ж? Авось не проглотят! Подавятся!» Я Василия Яковлевича давненько знаю. Он — морской волк, ничего пресного не любит и в беседе тоже не жалеет соли. Предупредил об этом императрицу, но она отвечает, знаете что?

— Что? — рассмеялся Кутузов:

— Не извольте, Лев Александрович, мерить всех на свой аршин! Вот что. А я думаю, коли так, слушайте ж, ваше величество! Вот усадила она Чичагова рядом с собой и приготовилась слушать его рассказ. Сперва у адмирала был, так сказать, штиль — он вел рассказ спокойно и вполне пристойно. А как дошел до самой драки, то попал в шторм: пошел чесать по-морскому, по-боцмански. Ругательства так и поперли не к месту. Да еще при матушке.

— И чем же он сквернословил?

— Дескать, шведский король, распросукин сын, такой сякой, думал улизнуть от нас, ан не тут-то было. У меня не улизнешь, ублюдков сын! Я его, такого-растакого, как хряснул! Выпалил сгоряча и вдруг спохватился. Упал перед царицей на колени: «Виноват, матушка, прости меня, дурака! Я привык с матросами…»

— А императрица что?

— И виду не подала. 'Ничего, говорит, Василий Яковлевич, я ведь ваших морских речений не разумею.

На этой веселой ноте беседа их прекратилась. Нарышкина отозвал в сторону князь адъютант Зубова. Сам фаворит появился в блистающем золотом зале вслед за адъютантом. Прошествовал со свитой мимо притихших дворян, припал к руке государыни. Атмосфера в бальном зале сразу изменилась. Кутузов спешно откланялся. После первого приема мы возвратились домой.

В Петербурге зима вступала в свои права. Воздух стал плотным, ледяным, пронизывающим. По утрам с крыш свисали прозрачные иглы, в переулках пахло дымом и копотью, а на улицах все чаще попадались шубы, в которые прятались отцы семейств, разносчики и чиновники.

Кутузов все еще оставался мрачным и молчаливым. Дни складывались в однообразную цепочку визитов, донесений, докладов. Назначение послом, которое так оживило придворные круги, самого Михаила Илларионовича не радовало. Он не любил суеты, тем более в городских покоях. Здесь все казалось ему фальшивым — лица, фразы, хлопоты. Даже золото обивки на креслах казалось не настоящим.

— Куда же девалась слава Измаила? — как-то буркнул он, сбрасывая сапоги. — Раньше у меня под командой был весь гарнизон, а теперь мне подсовывают список танцующих на приёме.

Прохор снял с него шинель, аккуратно повесил на крючок:

— Может, чаю, ваше превосходительство?

— Нет. Подай вина.

Мы сидели в казенном доме на Васильевском острове. Утро прошло в письмах, вечером нас ожидал очередной прием — на этот раз в доме канцлера Безбородко. Кутузов вытирал платком пот со лба, хотя в комнате было зябко.

— Гриша, — повернулся ко мне, — я ведь знаю, зачем меня шлют в Турцию. Думаешь, дипломатия? Черта с два. Им надо убрать меня отсюда.

Я промолчал. Он уже давно не ждал от меня ответов, только присутствия.

— Здесь стало слишком тесно для военных. Они боятся нас. Думают, если рядом с троном стоят те, кто с саблей в руке, то и трон качнётся. А мы, Гриша, не про трон. Мы — про честь. Про дело. Но им этого не понять.

В этот вечер Кутузов не пошел на прием. Вместо него отправили Федора Ростопчина. Михаил Илларионович заперся в кабинете и приказал никого не впускать.

Наутро к нему пришел с визитом Платон Зубов.

Он вошёл без стука, вежливо, почти любезно. На нём был модный сюртук с высоким воротом, обвешанным кучей орденов и регалий.

— Михаил Илларионович, — проговорил он, — отчего так поспешно покинули двор? Уж не я ли стал причиной тому?

И сразу без предисловий:

— Государыня надеется, что вы не станете медлить с отъездом. Турецкая дипломатия ждет, как мы понимаем.

— Порта всегда ждет, — отозвался Кутузов. — Но мои сборы зависят не от турецких политиков, а от Петербурга. Пока не будет доверенного списка сопровождающих и инвентаря подарков, я не сдвинусь с места.

— Разумеется. Все будет. Государыня просила также напомнить, что миссия чрезвычайно важна. От нее зависит мир на юге.

— Я сражался за этот мир, — мягко сказал Кутузов. — Теперь мне предстоит его уговаривать.

— Сражаться проще?

— Честнее.

Зубов улыбнулся — так улыбаются банкиры, отказывая бедняку в ссуде. Эта хитрая улыбка потом наделает еще много бед.

— Мы рассчитываем на вас. И, между прочим, на вашу… сдержанность. В Константинополе не любят резких жестов.

— А в Петербурге, выходит, любят?

— В Петербурге любят порядок.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Я стоял за портьерой, не попадаясь всесильному графу на глаза. А Зубов смотрел на будущего великого полководца, словно богомол на мелкую блоху. В этом взгляде было все: презрение, осторожность, расчет и что-то еще — будто бы Зубов проверял Кутузова на износ.

Когда фаворит ушел, Кутузов долго стоял у окна. Я вышел из-за портьеры.

— Нет, ты видел его, Гриша? Этот проходимец командует полками. Этот закулисный прихлебатель правит придворной службой! А нас отправляют туда, где нас не видно. Не потому, что не нужны — а потому, что помнят.

— Вы не один, ваше превосходительство. Хорошо, что нас не слышит никто.

Он посмотрел на меня и впервые за несколько дней слабо улыбнулся:

— Знаю. Потому и сдерживаюсь.

Пока Кутузов готовился к выезду, я пытался найти Говорухина. В канцелярии сказали, что майор покинул лазарет по выздоровлению и уехал в уездный госпиталь — якобы подлечиться окончательно. Мне это показалось подозрительным. Бывая на приемах во дворце вместе с хозяином, я часто слышал мельком, как адъютанты других генералов пересказывают друг другу нелестные заявления Суворова и Кутузова о высших чинах. Доносы Говорухина стали известны широкой огласке. И он был где-то в городе. Незримо. Тайно. Скрытно от глаз.

Однажды я заметил, как за нами шел человек в темном кафтане с перебинтованным плечом. Он держался на расстоянии, не приближаясь, но ни разу не свернул. Когда я оглянулся — исчез. Случайность? Может быть. Но я знал — в Петербурге случайностей не бывает.

Прохор, которому я велел держать ухо востро, однажды вечером сказал:

— Господин корнет… Кажется, я видел его.

— Кого?

— Того самого. Говорухина. В подворотне у дома Зубова.

У меня похолодело внутри.

— Он один был?

— Один. Стоял. Курил.

— Гляди в оба. Он еще даст о себе знать.

Вечером того же дня Кутузову принесли список подарков, утвержденный Канцелярией двора. Там были сабли, ткани, редкие меха, и даже часы с боем, отлитые в Туле. При каждом пункте — вес, стоимость, получатель. Все было учтено.

Кутузов передал мне бумагу.

— Посмотри, Гриша. Все как по учебнику. Только вот знаешь, чего тут нет?

— Чего, ваше превосходительство?

— Не чего, а кого. Нас с тобой тут нет. Нас списали в приложение. А ведь мы — главные подарки. Точнее, я подарок для Порты, а ты сувенир со мной в придачу.

Он хмыкнул. Потом помрачнел:

— Вот только не знаю — для султана ли, или для тех, кто хочет, чтобы мы туда не добрались. Кажется, нам готовят проводы.

Он сжал бумагу со списком подарков.

— Осталось узнать — кто именно из них не хочет, чтобы мы вернулись.