Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 6

Для всех русских полков был день траура. Я, разумеется, мысленно, не разделял общей горечи. Нет, конечно, сердце болело за хозяина, но в отличие от Григория Довлатова, в теле которого находился мой разум, я знал конечный итог операции. После 18 августа весь русский лагерь беспокоился об одном: останется ли в живых генерал-майор Кутузов? Вернется ли в строй? Будет ли видеть? Егерский лекарь, немецкий хирург, не надеялся на выздоровление. Первая рана была смертельна, а теперь пуля снова прошла через голову. Мало, что прошла — чуть не застряла! Неужто Провидение так благосклонно к русским солдатам? — думал немецкий хирург. А сам говорил:

— Два раз чудес не бывайт! Пресвятой дева Марий! Мой видеть всякий ранений. Но дважды такой не видать никогда…

Егеря зло отвечали:

— Ларивоныч поборет! Даст бог, выживет!

— Мы за ним в огонь и в воду! Пусть только батюшка оклемается. Дадим в зубы туркам!

Прошли сутки — Кутузов не умер. Прошли трое суток — генерал все еще в коме. Прошла неделя, вторая — Кутузов живет. И так побежал день за днем…

Императрица три раза справлялась в письмах к Потемкину о здоровье полководца. Писала: «Я весьма жалею о его ранах. Достойный командир. Постарайтесь вернуть его в строй».

А мой хозяин снова удивил всех врачей — он выздоравливал.

В перехваченном доносе через курьера секунд-майора Говорухина я прочел:

«Должно полагать, что генерал снова останется жив. Справедливо ли это? Судьба назначает Кутузова к чему-либо необычайному, ибо он опять выжил после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской».

Кому предназначался донос, я не знал. Спасибо нашему денщику — вовремя перехватил курьера, врезав тому в челюсть с размаху. Говорухин не выказал возмущений. Мало того, вообще не показал виду, что это был посланный им доносчик. Куда? Надо полагать, в Петербург. Я спрятал записку в карман, имея желание показать ему, когда придет тому время. Говорухин после пощечины стал избегать моего общества. Где бы я ни появлялся по долгу службы, он старался поскорее скрыться с глаз долой. Но вызов, разумеется, оставался в силе. Потемкин не приветствовал дуэлей, тем более в прифронтовой зоне. Оставалось ждать, когда после Очакова мы вернемся домой. При дворе пересечься с пистолетами у нас с Говорухиным было в сто крат больше шансов.

Тем временем прошли дни, недели, месяцы. Здесь, в конце восемнадцатого века, у меня появилась зазноба. Находясь при Кутузове, который шел на поправку, я познакомился с сестрой милосердия. Милая румяная девушка с приятным русским именем Прасковья, спустя месяц моих неуклюжих ухаживаний, разрешила называть себя Прошей.

— Вы так милый, Гришенька, — рделась она от румянца. — Право не знаю, мне всего восемнадцать…

Проша, разумеется, стала любимой девушкой лишь для адъютанта Довлатова, в котором я находился. Телом он был с ней, а душой я был со своей супругой и дочкой.

В последних числах ноября 1788 года генерал-майор Кутузов возвратился из Елисаветграда, где он лежал в госпитале под моим присмотром. Простившись с Прошей и взяв ее адрес, я последовал со своим хозяином к месту службы. Лагерь под Очаковым встретил его триумфальным восторгом. Рана затянулась, зажила. Стояла лютая стужа, мороз. Вместо палаток степь покрылась холмами: солдаты укрылись в землянках. Только бедные лошади кавалерии дрогли на ветру. С моря летели колючие иглы. Небо встретило нас хмурыми тучами. Иван Ильич бросился в объятия другу. Крепко пожал мою руку.

— Спасибо врачам и спасибо тебе, Григорий, что уберег!

Потом был ужин. Егеря, увидев своего командира, были вне себя от радости:

— Видал? Жив-здоров! А то каркали басурмане: помрет, помрет!

— Наш Ларивоныч живуч! Такой, как был! Не переменился!

— Правый глаз чуть маленечко косит…

— Ему, брат, не жениться — давно женат! И с одним глазом повоюет…

Он сделал смотр своим егерям. Солдатам было нелегко: мерзли в траншеях, коченели от холода, стоя в караулах. А возвратившись к себе в землянку, едва согревались: дров не хватало.

— Скорее бы, ваше благородие, на штурм! Хоть руки согреть о басурманские рожи!

Кутузов остановился пока ночевать у Ивана Ильича. Я занялся поиском жилья. Строить землянку? Много труда бы заняло лес найти. За два бревна платили четыре рубля. А перекладины сооружали из старых телег. Русская смекалка!

— Сырость есть. Хоть и песок, а все-таки яма, — пожаловался я, когда пришло время вселения.

— Ждать осталось недолго, — подбодрил Иван Ильич. — Не позже Николина дня пойдем на штурм Очакова. Все говорят.

— Вот я и поспел! — улыбнулся Кутузов. — А как же бастионы?

— Держатся, да уж не те. Позавчера вышел к нашим редутам турок. Спросил по-русски: долго ли будете стоять под Очаковом? Солдаты показали кулак. Засмеялись: «Хоть целую зиму будем стоять, пока не сдадитесь…»

— Слышал, пожар был в крепости. Хлебные базы сгорели. А как у нас с хлебом?

— Мало. Едва хватает войскам. Морозы ударили, снег пошел, много скота пало. У маркитантов морковку и ту стали на штуки продавать.

— А что в штабе фельдмаршала?

— Эх! — тоскливо махнул рукой Иван Ильич. — Заговоры, доносы, танцы, пиршества. Только и слышишь: тот уже сорвал два чина, а тот получил такой-то орден. И все больше иностранцы вьются подле Потемкина.

— Не слышно ли про Говорухина? — спросил я, наливая приятелям чай.

— Это тот, что майор? Которому ты залепил в ухо перчаткой?

— Так точно.

— Давно пора было! Нет, не слышно. На глаза мне не показывался. Ты, Григорий, погоди со своей местью. Прибудем в столицу, тогда поквитаешься.

Я кивнул. Дойдут и до доносчика руки.

— А что, Иван Ильич, фельдмаршал тоже в землянке живет? — хрустя сухарем, полюбопытствовал собеседник.

— В землянке. Но землянка, словно подземный шатер падишаха. Сказывают, много уютных покоев. Тепло. Дрова доставляют с кораблей. Печи изразцовые, ковры, зеркала. Жить можно!

— Ну, вот я сейчас это сам и увижу, — решился Кутузов, собираясь к Потемкину. — Гриша, пойдешь со мной. Командующий должен помнить тебя. Табакерку его не потерял?

— Вот она, — извлек я из кармана сувенир. — Берегу в качестве памяти.

— Тогда что ж… Пойдем?

Вышли из землянки, оставив Ивана Ильича допивать чай со своим ординарцем. Ветер хлестал в лицо иглами замерзших брызг. Море вздувалось черными волнами. Лед скользил под ногами. Лошади сбились в кучу, промерзшие, жалкие. Из землянок — а их были сотни и сотни — вился тонкий дым. Промозглая осень была похожа на зиму. Ступая по едва заметным дорожкам, Кутузов смотрел одним глазом.

Караульные встретили нас паролем.

— Слава и сила, — ответил я, узнав пароль от Ивана Ильича.

Кутузов чертыхнулся:

— Придумали тоже: слава и сила. Какая к черту слава, если застряли тут до самой зимы…

— Не вздумайте перечить фельдмаршалу, Михайло Ларионыч, — напомнил я. — Говорухина в его свите нет, но окажется кто-то другой из доносчиков. Многим не по душе, что вы остались в живых. Еще больше многие метили на ваше место. Принц Ангальт, например…

— Знаю, Гриша. Знаю и помню.

Землянка Потемкина оказалась настоящим подземным шатром, выкопанным солдатами в мерзлой земле. Как и предсказывал Иван Ильич, здесь все сверкало роскошью. Снаружи мерзлая осень, а внутри печи топили до одурения. Пришлось сразу скинуть меховые накидки. Главенствующие армейские персоны расположились за игорным столом. Резались в карты. Оглушительная музыка закладывала уши — мне сразу вспомнились мощные динамики моего века. Но тут и без них было громко.

При виде генерала, двое поднялись, остальные продолжали сидеть с картами в руках. Поклонились. Три танцовщицы крутили бедрами. Аромат свежих фруктов с букетом вина сразу проник в мои легкие. Кутузов направился к хозяину. Потемкин раскинул руки:

— А-а! Михаил Илларионович! С возвращением! Как здоровье?

Оба командира были одноглазыми — это я знал из истории. Потемкину когда-то выбили глаз братья Орловы, когда он еще не был фельдмаршалом. Попытался ухаживать за молодой Екатериной, а вышло, что надолго выбыл из строя. Теперь оба стояли, скосив один глаз на другого. И тот и тот — в повязках через щеку.

— Поздравляю, ваше превосходительство, — подошел кто-то из генералов.

Потом был ужин в честь возвращения Кутузова. Мне уделили место среди ординарцев и адъютантов. В общем-то, за столами все сводилось к одному: зимовать нам придется.

О чем беседовали полководцы, я не слышал. Поглощая великолепно обжаренную баранину, я вдруг вспомнил о супруге с дочкой. Боже! Казалось, как давно это было! И где? В моей прежней жизни? А была ли она? Все затмило мое новое существование в восемнадцатом веке. Замечу ли я, как вернусь назад? Заметит ли кто-то, что я отсутствовал там, в своем времени? Вернусь ли в ту же минуту, когда меня накрыл шторм? Выплыву ли? Не захлебнусь?

Усмехнувшись, я продолжил беседу с соседом. Стол ординарцев был лишь немного скромнее их начальников.

А потом я вспомнил Прасковью. Милую Прошу. Вспомнил не я, разумеется, а Григорий Довлатов. Я усмехнулся вторично. Может, мне уже пора научиться сходить с ума?

Все шло к тому, что зимовка была неизбежной. Мокрая, холодная осень сменилась ранней зимой. Солдаты страдали от слякоти, холода, навалившейся меланхолии. Температура опустилась ниже двадцати градусов. Дров не хватало — жгли тростник, конский помет, оглобли телег. В караулах замерзали до окоченения. Обмундирование стояло колом. Руки покрывались струпьями. Невозможно было отогреть жерла пушек, а ружья превращались в ледышки. Фельдмаршал Потемкин не решался на штурм, надеясь на какое-то чудо. Хитрые турки посылали перебежчиков, распространяя слухи, что гарнизон Очакова готов сдаться.

Михаил Илларионович смеялся над хитрой уловкой османцев:

— Не такой сей народ, чтобы руки вверх подымать. Им вера не позволяет сдаться в плен неверным. То есть нам с тобой, Гриша.

Я поддерживал в нем эту уверенность. Повлиять на ход событий я пока не решался. Сколько раз твердил себе: давай, человек двадцатого века, посоветуй — ведь ты знаешь из истории, чем все закончится. Но тут же обрывал сам себя: а «эффект бабочки»? Или хочешь вернуться в изменившийся мир, где вместо жены с дочкой тебя встретят мутанты? Или вообще постапокалипсис после третьей мировой войны? Кто его знает, чем обернется виток альтернативной истории, внедри я сейчас в войска разработки двадцатого века. Предложи я тому же Потемкину схему конструкции автомата или крупнокалиберной пушки — и ход истории пойдет совершенно иным витком развития. Об этом я уже размышлял не раз и не два. Пока подожду. Не время еще. К тому же я не военный конструктор, а простой мастер-станочник. Одним владением заводского станка тут дела не выйдет. Нужны техники-разработчики, материал, схемы, конвейерное производство. Буду постепенно продвигаться к намеченной цели — шаг за шагом, неуклонно.

А Потемкин меж тем пребывал в мрачном настроении духа: он уже ясно видел, что напрасно прождал лето и осень. Крепость была недоступна по-прежнему. По сторонам от нее на две с половиной версты, тянулись рвы, земляные валы, крестообразные заостренные колья. Колючая проволока еще не была придумана, вместо нее под землей турки закладывали фугасы. С моря крепость защищал форт, имея толстые стены. По количеству гарнизон был больше осаждающей армии. И хлеба внутри было больше. Очаков мог держаться еще много месяцев.

Ставка главнокомандующего поредела. Многие светские дамы, обитавшие в землянках, с наступлением холодов потянулись назад в Петербург. Дворцовые прихлебатели, видя, что Потемкин задерживает штурм, отбыли на телегах вместе с дамами.

Нерешительность Потемкина угнетала всех, в том числе и Кутузова. Мороз, стужа, ветер и голод прочно держали в цепях русскую армию. Дошло до того, что солдаты стали сравнивать обоюдное положение. Я часто прохаживался среди них. Слышал перепалки, беседы, гнев и недоумение. Армия роптала.

— Мы, братцы, хуже османа сейчас. Тот хоть в тепле сидит, плов ест с бараниной. А у нас каша без сала, хлеб как глина, и вина давно не дают.

— Околеть можно. Когда уж в штыки пойдем, ваше благородие? — обращались к Кутузову.

Михаил Илларионович мог ответить только пожатием плеч. Был бы Суворов, они вдвоем уже давно пошли бы на приступ. А мороз крепчал и крепчал. Пятого декабря он усилился до двадцати градусов. Денщик Прохор поутру доложил, что на завтра не осталось ни угля, ни дров. Пошел слух, что армии раздали последний хлеб. Варить кашу стало не из чего.

— Этот поганый Очаков меня убьет! — зарычал в гневе Потемкин, когда ему доложили состояние продуктовых обозов. Выход был только один — идти на штурм. Но командующий еще продолжал верить во что-то. Отправил в крепость очередное предложение сдаться. Турки только посмеялись в ответ:

— Сдавайтесь вы, пока не замерзли в степи. У нас в домах тепло!

И, правда, как я заметил: над Очаковым поднимались вверх столбики дыма.

Меланхоличный, небритый и плохо вымытый Потемкин, наконец, уступил. Приказал генералам написать диспозицию к штурму. Диспозицию написали быстро. Разработали план, не отходя от коптящих свечей. В пять минут. Схема была давно заготовлена. Четыре колонны с запада штурмуют нагорное укрепление и толстые стены форта. Две колонны — с востока вклиниваются в передовые укрепления. К вечеру диспозицию разослали в войска.

Солдаты воспрянули духом. Назад идти некуда — нет ни хлеба, ни дров. Остается одно — победить! О смерти не думалось.

Михаил Илларионович сделал смотр своим егерям.

Рассвет застал их за сбором оружия. Штурм был назначен на шесть часов утра. Я подал ему меховую накидку. Натруженные ноги обул в теплые сапоги. Многие солдаты были в валенках, но еще больше в утепленных лаптях, от которых стыли пальцы. Мороз сегодня — как назло — жал сильнее. Все покрылось инеем. Всхрапывающие кони выпускали из ноздрей клубы пара. Каменные стены Очакова казались свинцовыми от мороза, оттого и неприступными. Закоченевшие, полуголодные егеря дрожали в своих легких мундирах. Пальцы с трудом держали ледяные ружья. На таком лютом холоде солдатам и офицерам трудно было не шевелиться: мороз пробирал все тело. Кто прыгал, кто приседал, кто делал пробежку на месте. Среди офицеров я приметил секунд-майора Говорухина. Издали мне показалась его хищная улыбка, которую он тут же скрыл в заиндевевших усах. Так может смотреть кошка на мышь, готовясь исподтишка вонзить когти. Мне стало тревожно. Из истории я знал, что с Кутузовым ничего не случится. А вот что касается Григория Довлатова? В архивах сражений он нигде не прописан. Являясь простым адъютантом, он, по сути, был проходным персонажем на фоне Кутузова. Значит, что? Значит, нужно беречь свою спину, сказал я себе. Взгляд майора красноречиво говорил, что этот подлец в пылу боя может всадить пулю. Сзади. Впопыхах и в разгар рубки на саблях никто не заметит. Упаду, и все посчитают — сражен неприятельской пулей. Итог — внимательно смотреть за этим подлым майором.

Михаил Илларионович велел мне вытащить из землянки бревна, доски и перетертые в труху тростниковые постели, на которых он спал с Иваном Ильичем. Сложить костры для солдат: пусть хоть выкурят трубку — все же легче перед штурмом. Я исполнил поручение. Потом он выстроил егерей, чтобы сказать несколько слов:

— Ребята, впереди крепость, которую мы осаждали так долго. День наступил. Не все останутся живы, мы знаем. Но турок поляжет еще больше. Берегитесь мин. Басурман не пожалел их, заложив эту пакость всюду. Напирайте вперед только по следам османов. Не отходите в сторону. Особенно будьте осторожны в домах. Там могут быть дети. Не мне говорить, чтобы мирное население не трогали. Наша задача — их гарнизон. Как выбьем оттуда, сразу будет много хлеба, мяса, вина.

Михаил Илларионович говорил, а голос дрожал: не от волнения, а от стужи. Я подал ему горячую кружку. Солдаты у костров выпили по чарке вина. Последнего, как им сказали. Своеобразные сто наркомовских грамм, как будет потом в Великую Отечественную войну.

— А теперь — вольно! Согрейтесь, покурите, подвигайтесь!

И он сам, потирая озябшие руки, затопал на месте.

Вся солдатская масса охотно побежала к кострам. Плясали, приседали, били друг друга по спине, по плечам, чтобы согреться. Кутузов, закутавшись в плащ, тихо сказал:

— Помни, Гриша… если меня сечет в третий раз — достань табакерку, отнеси императрице. Только ей. Она поймёт.

Я кивнул, сжал в кармане прохладный металл — табакерка казалась ледяной печатью судьбы.

Потом над лагерем взлетела ракета. Егеря тотчас поспешили встать на места. Минута — и русские войска с криком «ура!» кинулись на штурм.

— За Кутузова! За матушку-государыню! Россия вперед!

Грохнуло первым разрывом снаряда. Земля дрогнула. Сверху посыпалась мерзлая крошка. Именно в этот миг я понял, что не только Кутузов под прицелом. Я тоже.