Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 11

Поднимавшийся на стены Третий батальон сразу вступал в бой. Кутузов посылал к бастиону отряд за отрядом, пополняя солдат резервом. Сераскирцы уже не визжали: они выли, будто волк на луну, прося пощады. Русские не добивали их, а всех скопом брали в плен. Один турок припал к моим ногам, обнажив голову. Мне стало отвратительно смотреть на его лысый череп.

— Брось плешивого, Гриша, — в пылу азарта опустил шпагу Кутузов. У его ног ползал второй, а за спинами нашими становились на колени другие фанатически преданные защитники. Омерзительное зрелище.

— Осман сдается! — слышались радостные крики солдат.

— Стены наши, ребята!

— Ух, и дадим жару басурману!

— А ты, Никита, врежь ему в зубы! Пусть знает, как с русскими воевать…

— Негоже, братцы бить пленных, — осадил Михаил Илларионович, вытирая платком пот. Его мундир был продырявлен пулями в нескольких местах. Рукава висели хлопьями. Лицо измазано турецкой кровью. В пылу боя он только сейчас сумел отдышаться. Обвел зрячим глазом выступ карниза. — Что там внизу, Гришка?

Я свесил голову через каменную кладку.

— Вижу кавалерию Платова, Михайло Ларионыч. Рубятся, аж пух от турок летит.

— Это хорошо. Помилуй бог, хорошо! Взяли ворота, молодцы! Матвей Иваныч бравый вояка!

Он был прав. Хотелось поведать ему, обладая знаниями своего времени, что Платов станет его ближайшим сподвижником против Наполеона. Он, Денис Давыдов, Багратион и другие. Но до Отечественной войны 1812 года было еще далеко, поэтому я промолчал.

Бастион пал. Турки беспорядочно отступали, бросаясь ниц на колени.

Уже рассветало.

Командиры батальонов подошли к генералу.

— Ваше высокопревосходительство, не пора ли слать парламентеров? Сераскир, поговаривают, бежал без оглядки. А вас назначили комендантом крепости.

— Обождем, братцы. Сначала предстоит очистить все улицы. Гляньте на их безумные лица.

— Они одурманены каким-то ядом, Михайло Ларионыч, — усмехнулся командир Второго батальона. — Почти все в исступлении поминают аллаха.

— А некоторые не сдаются, продолжая драться до смерти, — вставил командир Третьего батальона, недавно забравшегося на стены.

Вдруг снизу и, правда, изо рва, послышались крики:

— Йя-аал-ла! Акбар!

Я бросился к амбразуре. Турки спустились в ров, пытаясь ударить на штурмующих платовцев с тыла. Из-за грохота артиллерии де Рибаса все равно был слышен их визг. Лавина янычар в пестрых шароварах, с кривыми саблями и обезумевшими лицами, хлынула как тараканы из щелей. Казалось, Платов сейчас будет окружен. Вот тут пришлось двинуть последний резерв — два батальона херсонских гренадер. Раскатистое «ура!» покрыло все турецкие крики. Схватка платовцев продолжалась недолго: на валах показались гренадерские шапки херсонцев:

— За Россию!

— За матушку!

— За Суворова!

— Кутузов с нами!

Последняя попытка турок отбить Килийский бастион провалилась. Отступая, они бросали оружие на землю. На коленях молили своего бога, который, покинув их, не смог остановить наши колонны. Подкрепленные свежими силами гренадер, егеря смяли защитников крепости. Янычары посыпались вниз, в город. Сверху мне было видно, как улицы наполнились бегущими «воинами Аллаха» — как они себя называли. Успех шестой кутузовской колонны помог соседней, пятой колонне Платова. Турки, сжатые с двух сторон, начали отступать и там.

— Гришка, спустись к Матвею Ивановичу, — попросил Кутузов. — Скажи, бастионы взяты. Пусть пробивается к улицам. Мы будем драться уже внутри.

— Я вас не покину, Михайло Ларионыч. Пусть, вон, Прохор — денщик ваш. А то уже зуб на зуб не попадает.

Мы оба рассмеялись. Отважный Прохор крепился изо всех сил, но он же был не вояка. Продолжая держать в руках меховую накидку хозяина, неистово крестился. А когда подползал кто-то из турок, пытаясь льстиво облобызать его ноги, он отпихивал испуганно:

— Изыди, нечистая сила. Прочь, басурман проклятущий…

И все норовил надеть на плечи Кутузова ту самую накидку.

— А и то верно, — смеясь, окликнул его хозяин. — Прошка, братец мой. Двигай-ка к Платову. Передай все, что я сказал Григорию. — Немного подумав, добавил. — И чтоб ноги тут твоей не было. Возвратись в лагерь, собери все наши с Гришей пожитки, сложи в телегу. Придется, братец, нам переехать. Надеюсь, мне как коменданту выделят какой-либо угол уже в самом Измаиле.

Мне стало до того весело при виде удрученного денщика, что слезы покатились из глаз. Он как-то сразу сжался, приуныл. Что-то стал бурчать под нос. Хохотом взорвался Кутузов:

— Да мы ж только на полдня расстаемся, Прошка! К вечеру свидимся уже в Измаиле. Заодно отужинаем в новых покоях.

Прохор оставил накидку. Чертыхаясь, крестясь, переступая через ползающих турок, подошел к карнизу стены. Там, под общий смех, его и спустили. Свесив голову вниз, я увидел, как он коснулся ногами земли. Стал пробираться среди русских солдат к лошадям Платова. Те стояли без всадников, привязанные у ворот. Вся масса платовских казаков втекала в распахнутые ворота. Как в такой кутерьме найти самого командира, я не имел представления. Но Кутузов был уверен в своем денщике. Прыткий Прохор только на вид был неповоротливым хмурым стариком. А когда дело касалось приказаний хозяина, хоть и бурча недовольно, он исполнял их до конца.

Меня отвлекли крики:

— Ур-ра!

— Кутузову слава!

— Государыне-матушке виват!

К восходу солнца русские знамена колыхались над всеми стенами Измаила. Сбив турок с крепостных стен, мы с егерями скатились в тесные улочки города.

Теперь предстояла зачистка.

Я пошел впереди, держа пистолет в вытянутой руке. Турки засели в домах, ханах, мечетях, продолжая отчаянно защищаться. Приходилось брать с бою каждую улицу, отвоевывать каждый шаг, каждый метр. Солдаты забегали в дома, распахивали настежь двери. Кричали:

— Выходь, басурман! Не бойся, бить не будем. Руки подымай, рожа гнусавая!

— Петруха, выводи османа.

— Брыкается, вашбродие.

— А ты его волоком. Не хочет — тогда и в зубы врежь. Разрешаю.

Некоторые сдавались без боя. Другие норовили даже кусаться, когда теряли оружие. Я впервые видел такой безумный фанатизм в глазах неприятеля. При Очакове мне подобное состояние ополоумевших турок не попадалось. Сразу в памяти всплыло из своего времени, как нацисты боготворили своего Гитлера. При защите Берлина они также вгрызались зубами в каждую пядь его земли, даже тогда, когда Гитлер уже покончил с собой. В том, моем времени, это были эсэсовцы. Здесь янычары. И те и другие были одурманены не то наркотиками, не то еще какой-то дрянью. Два янычара вцепились в казака Платова, готовые растерзать его, пока в них не разрядили пистолеты.

— Ах ты, сволочь мусульманская! — яростно пинал ногами извивающегося турка гренадер.

— Зачем бьешь, Тихон Васильевич? — подбежал сослуживец.

— Да мину хотел подорвать под ногами, собака! И себя разнести к чертям собачьим, и других рядом.

Из-за угла тащили за волосы визжащих полоумных сераскирцев. Эти были особенно рьяными. Каждый пытался зубами вырвать кусок мяса, а иные хотели подорвать себя динамитными шашками. Суворов впустил через городские ворота артиллерию. Она вкатилась и била по улицам продольным огнем.

БА-ААМ! БА-ААМ! — вторили друг другу единороги. Крупнокалиберные шуваловские гаубицы остались за стенами крепости — здесь они были уже бесполезны.

К исходу морозного кровопролитного утра, наши части подошли к центру Измаила. В окнах появились белые флаги. Оказывается, сераскир не бежал. Со своими приближенными он заперся в сарае. Каменный мешок стал его последним оплотом. Туда же, в колодец, он спустил свой гарем из десятков женщин. Все они были подневольными, и когда кутузовские егеря взяли штурмом сарай, женщины, как саранча, облепили наших солдат. Щебетали, прятали лица в парандже, тем самым оголяя животы. Гренадеры смеялись:

— Вот бы моя Матрена увидела такой срам!

— А моя Серафима им бы волосы повыдирала.

— Братцы! А бабенки-то басурманские, глянь, какие худенькие! И поживиться-то нечем!

— То ли дело, наша русская баба! Есть за что ухватиться!

Хохотали, подзадоривали, иные тайком щипали ниже пояса. Я видел, как благодарны были невольницы, что русские освободили их от гаремного гнета. Казалось бы, живи — не хочу. Кушай изюм, плескайся в фонтане, пой серенады под турецкую флейту. Но было видно, что наложницы страдали неволей. Теперь, по всем правилам атакующих войск, они были свободны. Могли разойтись по домам.

Тем временем, из сарая вышло и положило оружие около двух тысяч янычар. Сераскирцы сдались. Они поняли — кровопролитие бессмысленно. Организованное сопротивление турок в Измаиле прекратилось. Небритый, но бодрый, счастливый великолепной победой, Суворов принял в штабной палатке командиров колонн. Обнимал каждого генерала, поздравлял с викторией и каждому говорил одно и то же:

— Если бы не ты, нам крепости не взять! Помилуй бог, молодец! И солдаты твои!

Были накрыты столы. Солдатам раздали вино, мясо, хлеб. Обозами подвезли табак, квас, водку, другую закуску. За стенами крепости, прямо перед воротами, сразу за рвом, разожгли сотни костров. Лагерь переместился под стены Измаила. Растянули палатки. Из фашин понастроили шалашей.

После всех поздравлений мы с Кутузовым подошли к Суворову последними: я остался стоять чуть в стороне. Михаил Илларионович, выслушав такой же комплимент, спросил, почему Александр Васильевич назначил его комендантом Измаила еще тогда, когда крепость не была взята.

— Суворов знает Кутузова, а Кутузов знает Суворова, — с хитрецой в глазах ответил командующий. — Если бы Измаил не был взят, я бы умер под его стенами! — подмигнул, поднося кубок с вином. — Комендантствуйте, Михайло Ларионович! Помилуй бог, отпишу императрице, как вы геройски заняли стены!

Повернулся ко мне.

— Из рук князя Потемкина тебе, Григорий, была дарована золота табакерка. А теперь из моих рук прошу принять орден.

Поднесли подушечку с орденской лентой. Я стал обладателем высокой почетной награды из рук самого Суворова! Чудеса! Выходец грядущих веков получил награду из прежних столетий! Парадокс, черт возьми!

— За взятие крепости! — пожал он мне руку.

Было забавно увидеть, как Кутузов подмигнул мне зрячим глазом. Сам потом рассмеялся. В этот день многие командиры получили награды. Суворов поименно составил список участвовавших в бое. Оригинал послал государыне, копию оставил себе. Позднее мне удалось ознакомиться с копией. К моему удовлетворению Говорухин, как триумфатор, в списке не значился. Денщик Ивана Ильича, а потом и его адъютант, доложили мне, что секунд-майор вошел в Измаил одним из последних.

— В составе тыловых офицеров штаба, — пояснил адъютант. — Я с него глаз не спускал. А мог бы быть вместе с вами на стенах. Черт бы побрал этого труса. Из-за него пропустил всю битву!

Мы пожали руки. По сути, адъютант выполнил приказ Ивана Ильича. Спасибо, что наблюдал за омерзительным типом. По всем понятиям теперь выходило, что обделенный наградами Говорухин, еще более рьяно начнет строчить донос за доносом — куда-то туда, в кулуары дворцовых покоев Петербурга.

— Да плюнь ты на него, Григорий! — поздравил меня с орденом Иван Ильич. — Придет время, я самолично призову его к совести. Прилюдно выложу факты, как он вас с Михайлом Ларонычем подслушивал и отправлял гонца с доносами. А может, и шпионил в пользу турок — это мы еще выясним.

После праздничных поздравлений Кутузову не оставалось ничего, как выполнять приказ командующего: принимать должность коменданта.

С разрешения бывших властей я выбрал в центре Измаила дом, а он принялся за трудные, хлопотливые комендантские обязанности.

Дом был просторным. Комнаты выходили окнами в сады с аллеями. Улицы приводили в порядок. Пленных погрузили на флотилию де Рибаса. После трех дней победы, она отправилась по Дунаю к нашим землям.

Как адъютант, я принял обязанности еще и камердинера. Как полководец, Кутузов был неприхотлив, подражая Суворову, своему учителю: никаких ковров с громоздкой мебелью не требовалось. Весь штат прислуги состоял из меня, второго адъютанта по документам, денщика Прохора, личного писаря, ординарца и вестового. Была еще Груня, прачечная. Всем им выделили по комнате. Кутузову кабинет со спальней. Я уместился в каморке — уютной и светлой, из которой вынесли все турецкие вещи. Справили скромное новоселье, на которое пригласили Ивана Ильича, ротмистра Кошелева, атамана Платова и пару-тройку офицеров частей Кутузова. После вина и жареной баранины Михаил Илларионович наутро приступил к обязанностям коменданта.

— Из военного стратега превратился в чиновника, — жаловался он, когда вызвал меня к себе в кабинет.

Прежде всего, полагалось учесть пороховые погреба и разные провиантские склады турок. Поставить к ним часовых. Разместить гарнизон. Спешно позаботиться о тысячах раненых — своих и неприятельских, о пленных, об уцелевших жителях Измаила: женщинах и детях. Собрать трофеи. Переправить их в Петербург. Составить списки уцелевших солдат. Перебрать и классифицировать различную утварь. Заново отстроить после бомбежки дома. Некоторые солдаты уже щеголяли, обвешанные турецкими знаменами, сорванными с древков. Казаки гнали сотни турецких лошадей. Надо было не допустить послабления дисциплины — за этим он поручил присматривать нам со вторым адъютантом. Опьяненные победой, счастливые уже одним тем, что остались в живых после такого кровопролитного штурма, солдаты готовы были пировать, забыв о приличии. Такое разложение войск было недопустимо. К тому же, надо было предпринять срочные меры, чтобы уберечься от эпидемии: все дворы, улицы и площади Измаила убирались от турецких трупов.

В первый день в качестве коменданта Михаил Илларионович работал до ночи, не имея ни минуты покоя. Поздно вечером поехал к себе в лагерь, чтобы хоть несколько часов отдохнуть на своей постели, в степи, а не в новом непривычном доме. Я сопровождал его, когда он был встречен криками:

— Ур-ра! Батюшка наш, Михайло Ларивоныч!

— Виват!

— Виктория, ваше благородие!

— С победой, ваше высокопревосходительство, — приветствовали офицеры.

Мы заночевали под стенами крепости. Прохор постелил на лежанке.

На следующий день, 12 декабря, Михаил Илларионович встал, чуть поднялось солнце. Вышел из палатки. Потянулся. Размялся гимнастикой. С ног за ночь сошла опухоль. Предстояли новые хлопоты.

Зрячим глазом осмотрел измаильские стены. Глядя на них в утреннем свете, не верилось, что вчера можно было под турецким огнем по шатким лестницам влезть на них, сбить турок и взять Измаил.

Сейчас это все еще казалось немыслимым, непостижимым.

— А? Гришка? — с озорством, по-мальчишески, окликнул меня. — Как мы вчера турок сбросили вниз? И кипящая смола не помогла басурманам. Молодцы мои егеря. Молодец и Платов и Суворов! И ты мне два раза жизнь спас — я не забыл. Прими вот, братец, от меня — от души.

Протянул золотой медальон, раскрывающийся створками, внутрь которого можно было поместить портрет близкого человека. Медальон висел на массивной цепочке. Такой в бою не оборвется.

— Сердечно благодарствую, Михайло Ларионыч!

— Да чего уж там. Носи! Заслужил. К орденской ленточке за пазуху приспособь. Есть, чей портрет туда спрятать? Помню, Прасковья у тебя где-то в душе была.

— Была. Да не отписался ей ни разу.

Сразу захотелось поместить в медальон фотографию своей супруги с дочкой — оттуда, из моего времени. Но где сейчас возьмешь снимок? В теле Григория Довлатова, когда фотографий еще не существовало?

С такими мыслями я пошел бродить под стенами крепости, прижимая к груди медальон.

И что-то сразу привлекло мое внимание. Метнувшаяся от палатки фигура? Черт возьми! Неужели снова Говорухин — этот зловещий доносчик?

Силуэт мелькнул и пропал, затерявшись среди лошадей, телег, костров.

Но я решительно последовал за мерзавцем, намереваясь отыскать его…