Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 3

Стреляли поодиночке и двумя-тремя шеренгами. Офицеры ходили по частям, показывая, как надо прикладываться, как правильно целиться: не дрожать рукой, не шевелить ни головой, ни ружьем. За всем неотступно следил сам командир Михаил Илларионович. Гренадеры Ивана Ильича тоже день ото дня стреляли все лучше.

Кутузов оглянулся на белеющие в степи палатки лагеря. По пыльной дороге тащилась одна длинная татарская мажара, запряженная буйволами. Ее громадные, неуклюжие колеса неимоверно скрипели. Татары не мазали своих телег, говоря, что только плохой человек въезжает в деревню тайком…

И вдруг, перебивая отвратительный визг мажары, из лагеря донесся призывный звук генерала:

— Тревога, поход!

Кутузов оживился.

Генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков был хлебосольный барин и меньше всего полководец. Это не Румянцев и не Суворов. От тех можно всего ждать: поднимут среди ночи только затем, чтобы приучить войска к ночным походам. А Долгоруков воюет по старинке. Значит, тревога не для пробы, а на самом деле.

— Становись! — крикнул Кутузов. Махнул мне рукой. — Гриша, запрягай коней!

Рота мигом построилась.

— Бегом! — скомандовал подполковник и первым легко побежал к лагерю, который уже весь пришел в движение.

Тревога была основательной. Генерал-аншеф Долгоруков получил неприятные новости: турецкий сераскир-паша высадил у Алушты большой десант в пятьдесят тысяч сабель. Турки подняли восстание татар. Надо было поскорее уничтожить десант, чтобы восстание не распространялось по всему Крыму.

— Сказывают, турки уже высаживались в течение целой недели, — слышались разговоры солдат.

— Я-то смотрю, и чего это татары разносились? Бывало, тащатся на осликах, а теперь все сигают верхами.

К полудню от лагеря остались только следы, где стояли палатки. Долгоруков со всеми своими силами — девятью батальонами пехоты и двумя конными полками — скорым маршем двинулся к Алуште, где, по слухам, сильно укрепился неприятель.

Дорога не представляла трудностей: шли походным шагом — полк за полком, часть за частью. Знамена в походном марше свернули. Позади осталась скудная, каменистая степь, а здесь зеленели деревья, кусты орешника, кизила, жасмина. Иногда через балку протекал небольшой ручеек, исчезая в кустах. Гор еще не было. Далеко на горизонте виднелся Чатырдаг, похожий на конское седло. С боков долину сжимали степные обрывы, кое-где отвесные скалы.

Так прошли двадцать верст. День клонился к вечеру. Шедшие в авангарде московские гренадеры увидали, что степная балка кончается, дорогу сжимают скалы.

— И кто понастроил этакие горы? — задирая вверх головы, роптали солдаты.

— Без них шли бы свободнее!

— Кабы туда бы забраться…

— А ты попробуй, тогда и говори!

Двигаться ночью по горам было во всех отношениях трудно.

— Стой! — скомандовал Кутузов.

От одного конца походной колонны до другого, пронеслось: «Стой!»

Люди и лошади, уставшие за день, остановились. Подполковник Кутузов поехал к генерал-аншефу Долгорукову, который следовал в середине колонны. Я следовал сзади. Командующий армией согласился с мнением младшего по званию, приказав становиться на ночлег. В свежем горном воздухе четко разносились людские голоса, ржание коней. Уже трещали под топорами кусты, которые рубили для костров. Звенели ведрами к ручьям артельные старосты, готовясь варить кашу. Некоторые солдаты, измученные походом, не дожидаясь ужина, укладывались спать у лафета пушки под густым южным небом. Темнота все сгущалась, плотнее накрывая балку, смешивая гренадер, карабинеров, гусар. И в этой темноте еще ярче становились огни весело горевших костров.

Генерал-аншеф собрал у себя в палатке командиров. Он не хотел рисковать — двигаться всей армией в горы. Чтобы не оказаться зажатыми среди ущелий, Долгоруков решил оставить на месте два батальона пехоты, а двумя полками кавалерии прикрывать тыл. Остальным семи пехотным батальонам произвести рейд на Алушту.

Михаил Илларионович рассказал мне о плане совещания.

— Лазутчики говорят, что визирь устроил где-то в горах, передовое укрепление. Долгоруков распорядился занять его, но дальше пока ничего не предпринимать: главный лагерь у Алушты защищают семь батарей. Всю конницу он оставит при себе: с ней в горах все равно делать нечего. Наши кони не татарские, которые скачут по горам, как козы. Жаль, что не у всех командиров местные кони! Румянцев тут же, у походного костра, собственноручно написал бы приказ, а Долгоруков, этот хлебосольный московский барин, а не полководец, никакого письменного приказа генералу Мусину-Пушкину не дал. Он писать не любит, часто приговаривая: «Я человек военный и в чернилах не понимаю!» — усмехнулся мой хозяин.

— Вы бы поменьше волю языку давали, Михайло Ларионыч, — так я его называл, когда рядом никого не находилось. — А то ординарец вашего друга Ивана Ильича говорил мне, что на вас кто-то доносит тайком.

— И что?

— Потому и оказались мы здесь, в Крыму, в армии Долгорукова. А были бы сейчас с Румянцевым.

— Так Петр Александрович из обиды меня отправил сюда?

— Выходит, что так. Вы какими-то словами обидели их высокопревосходительство. Сейчас можете обидеть и Долгорукова.

— Но кроме нас с тобой, здесь никого нет, — обвел он взглядом палатку.

— Это внутри. А снаружи? Сей момент, — я метнулся к пологу. Откинул. Успел заметить скользнувшую в сумраке тень. Отблеск костров не позволил узнать силуэт. Сомнений быть не могло — нас кто-то подслушивал. Кто-то из тех, кто недолюбливал моего командира. Кто завидовал его стремительному взлету: двадцать восемь лет — и уже подполковник! Впору было завестись мнимым доброжелателям. Об этом и сказал хозяину:

— Поменьше, Михайло Ларионыч, языком на виду офицеров. Попомните мои слова — ваша независимость еще вам откликнется в будущем.

— Типун тебе на язык, Гришка. Пророк, что ли? Откуда такие мысли?

Пришлось промолчать. Не мог же я ему сказать, что перед ним ординарец, все тот же прежний Григорий Довлатов, с той лишь разницей, что вместо разума первого, сейчас присутствует разум второго: попаданца из будущего. Сейчас пришлось прикусить язык. Ну, черт, не мог я ему рассказать весь ход эволюции. Не мог! Тогда поломался бы скачок времени. Виток за витком, время пошло бы совершенно другим направлением.

А может, скажи я ему, что я человек из будущего, посчитал бы меня психом. Полоумным. А то и шизофреником. Пришлось промолчать. Но было видно, что собеседник принял к сведению нашу осторожность. Он тоже успел заметить ускользнувшую в сумраке тень.

— Терпеть не могу доносчиков.

— То ли еще будет… — вздохнул я, но тут же осекся. — Вам бы поспать, Михайло Ларионыч. Скоро на вылазку.

Генерал-поручик Мусин-Пушкин выступил в поход еще до зари: предстояла самая трудная часть пути. Московский гренадерский полк шел в авангарде. Подполковник Кутузов ехал впереди, я за ним. Проводник Амар показывал путь. Войска вступили в ущелье. Пехоте пришлось перестроиться: гренадеры едва проходили по четыре в ряд. Козью тропу с обеих сторон крепко сжимали горы. Лесистые склоны обрывались отвесными скалами. Тропа шла то вверх, то вниз, извиваясь вокруг горы. Кружила, петляла. Под ногами хрустел мелкий щебень. Солнце еще не взошло, не было жарко, а с солдат уже катил пот. Пехота шла напряженно, то и дело скользя. Кони ступали по камню, прижав уши. Артиллерия двигалась медленнее: ездовые боялись засесть в какой-либо расщелине или свалиться с гаубицей в ущелье. В одном месте, у поворота, проводник Амар вдруг осадил коня.

— Что такое? — оглянулся быстрым, зорким взором Кутузов. Он все время ехал, настороженно глядя вперед, нет ли засады? Доверься проводнику-татарину — и можешь потерять батальон.

— За поворот начнется такой дорога! — махнул рукой Амар, слезая с коня. — Надо подпруга подтянуть!

Кутузов дал знак. Гренадеры остановились. Приказ облетел с быстротой молнии всю колонну русских войск. Две тысячи восемьсот пятьдесят человек пехоты остановились, снимая гренадерки, вытирая потные лица. Артиллеристы подкладывали под колеса единорогов камни, чтобы гаубицы не катились назад.

— Родная моя! — говорил канонир, поглаживая гаубицу. — Вместе со мной при Румянцеве была. Теперь вот при Михайле Кутузове.

— Не сдвинется, дяденька? А то сорвется, беда! — глянул вниз солдат.

— Зачем привал? Турки впереди? — спрашивали сзади.

Как бы в ответ им из авангарда шло по цепи:

— Артиллерии и верховым подтянуть подпруги!

Михаил Илларионович слез, внимательно осматривая седло. Я тут же соскочил со своей лошади. Помог. Подтянул. Где надо — ослабил. Дал животным овса. Кутузов поспешил к офицерам. А гренадеры, отдыхая, переговаривались:

— До чего ноги натерли — идти нельзя!

— Тебя бы, Семен, подковать, как ту клячу, ты бы легше пошел?

— А что, думаешь, худо бы было?

Я про себя усмехнулся. Солдаты трехвековой давности, а заботы все те же…

Колонна тронулась дальше.

Чатырдаг впереди. Верстах в полутора раскинулось передовое турецкое укрепление. Турки насыпали вал, укрепив подходы камнями. Ждали русских. Место обороны выбрали удачное: с двух сторон шли крутые каменные стремнины. Обойти врага не представлялось возможности. Сзади за укреплением виднелись плоские крыши татарского селения.

— Что за деревня? — спросил Амара Кутузов.

— Шуялы.

— Моря далече?

— Сразу за перевал. Хотеть — покажу?

— Веди на тропу. Оттуда гляну обзор.

Слез с коня. Ноги от напряжения дрожали. Взял подзорную трубу. Поднялся на гребень скалы. Гренадеры становились в каре. Примкнули штыки. Русская пехота с пушками выходила на дорогу. Над Чатырдагом, высоко в небе, парили орлы: их потревожили выстрелы. Уже два часа в горах, не умолкая, гремели громы. Русские гаубицы били по турецким укреплениям у деревни. Турки отвечали. Их батареи, казалось, грохотали мощной грозой. К грохоту присоединялась частая ружейная пальба. Обойти турок было нельзя. Приходилось атаковать врага в лоб.

— Айда, ребята! — кричали солдаты. — Покажем басурману русскую удаль!

— С нами Кутузов!

— Ур-ра, братцы!

— За матушку-государыню!

— За Россию!

Сидя за надежным каменным укреплением, турки яростно защищались. Русская пехота медленно продвигалась вперед. Убитые и раненые скатывались с обрывов. Ржали кони. В небе разгоралась заря. Дым стлался повсюду. Кутузов поспешил к генерал-поручику Мусину-Пушкину, стоявшему со своим адъютантом за грудой камней:

— Ваше превосходительство, надо ударить в штыки. Время идет, а толку мало. Наши ядра мало вредят их позициям. В этой перестрелке мы потеряем больше, чем в штыковой атаке!

— Вы правы, — согласился Мусин-Пушкин. — Но их втрое больше, чем нас!

— Ничего. Позвольте лишь начать. Наши гренадеры ближе всех к туркам. Я ударю первый, а вы поддержите!

— Что ж, давайте. С богом! — согласился Мусин-Пушкин.

Я был рядом. Кутузов спокойно вернулся под свинцовым дождем турецких пуль к своему батальону. С распущенным знаменем и барабанным боем гренадеры кинулись на турецкий вал. В первый момент те опешили. Но тут же опомнились и засыпали пулями.

— За мной, ребята! — бросился командир к турецкому редуту.

Гренадеры подхватили «ура»! и в один миг достигли турецкого вала.

Вслед за ними ударил в штыки правый корпус. На валу в числе первых оказался и я. Рубил саблей визжащих врагов. Накатывала новая волна — рубил и ее. Все смешалось: залпы, стоны, призывы раненых, грохоты взрывов. С утеса на голову едва не скатилась мертвая лошадь. В двух местах у меня был прострелен мундир. Сабля, казалось, проржавела от крови. А турки все перли и перли. Откуда такая лавина? Визжа, улюлюкая, срываясь на скалах, волна за волной они всей массой накатывали на наши позиции. Где наши, где турки, в дыму можно было различить лишь по визгу и крикам «Ура!». Над ухом просвистело ядро. Кусок скалы разлетелся вдребезги. С открытым ртом с кривыми зубами ко мне летел одичавший солдат. Взмах кривой саблей — я успел увернуться. Рядом рубили с плеча сослуживцы. В пылу боя я не успел заметить, как Кутузов упал. Турецкая пуля сразила командира московцев. Но дело уже было сделано: янычары дрогнули. Побежали к Алуште, где белели паруса их фрегатов. Битва стихла. Мы одержали победу.

Я бросился к Ивану Ильичу. Тот склонился над другом. Кутузов лежал в тени у фонтана, куда его снесли после боя. Голова забинтована. Генерал-поручик Мусин-Пушкин со старшими офицерами, тихо переговариваясь, стояли поодаль у кипариса. Генерал расспрашивал лекаря, который все время находился при раненом, а теперь пришел доложить генералу о состоянии подполковника. Я был рядом, все слышал.

— Ну как? — спросил генерал лекаря.

— Пуля угодила между глазом и виском. Прошла через всю голову…

— Жив останется? Мне без него никуда.

— Не могу знать, ваше превосходительство. На все воля божья.

— Глаза целы?

— Левый смотрит как надо быть, а правый запух.

— Жалко, если повредится. Глаза у Михаила Илларионовича такие зоркие, — пожалел Иван Ильич, — давеча орла увидал раньше всех. Никто не мог приметить, а он показывает: вон — орел над горами!

Мусин-Пушкин огорченно кивнул. Иван Ильич отвернулся, смахнув слезу. Ко мне протиснулся его денщик. Пожал руку со скорбью.

— А теперь что: спит? — спросил генерал.

— Находится в забытьи, ваше превосходительство.

— Хорошо, что турецкая пуля, а не татарская сабля, — сказал секунд-майор Говорухин.

Я обжег его испепеляющим взглядом. Какая разница — сабля, пуля? Уж не этот ли Говорухин подслушивал нас у палатки? Вроде бы офицер высокого ранга, но кто его знает, что придет в ум ревнивцам по службе. Возраст один, а он все в майорах ходит. И Кутузову и ему по двадцать восемь, но мой командир уже подполковник.

— Как чуть начнет солнышко спускаться, отправить Кутузова в лагерь к командующему! — приказал лекарю генерал-поручик Мусин-Пушкин.

Через несколько часов четверо гренадер бережно несли на носилках своего тяжело раненного командира. Сзади шел я, потрясенный случившимся. Проводник Амар вел под уздцы лошадей. За нами следовало целое капральство московцев. Слышались вздохи горечи:

— Кабы на сутки раньше пришел естафет, никакого боя бы не было!

— И наш Михайло Ларивоныч был бы здоровый! А теперь кто знает, что будет?.. — сокрушались гренадеры.

Я шел рядом, держась рукой за носилки. Конечно, мне было известно из истории о первом ранении своего хозяина. Разумеется, я готовился заранее, что окажусь рядом. Но мне в голову не пришло, знать историю — это одно, а побывать наяву в разгар битвы — это другое.

…Прошло время. Кутузов выздоравливал. Я продолжать жить в качестве его ординарца. После ранения штат обслуги пополнился. Кроме денщика и меня появился писарь, а позднее и первый адъютант, Фёдор Васильевич Ростопчин. Но пробыл он в этой должности недолго, продолжая подниматься по иерархической лестнице. Вскоре я займу его место. С каждым повышением по службе у Кутузова будут появляться и другие помощники.

Михаил Илларионович, не зажигая огня, в раздумье ходил по комнате. Читать не хотелось — боялся ослепнуть зрячим глазом. Я находился в прихожей. Денщик чистил сапоги. Писарь раскладывал на столе документы. После боя с ранением в Крыму прошло три года. Подполковник Кутузов чудом остался жив. Не только вся русская армия, а вся Европа была в восторге от его выздоровления. Когда мы с Кутузовым, немного оправившись от раны, приехали в Петербург, императрица приняла его, наградила орденом Георгия 4-й степени и в январе 1776 года отправила лечиться за границу «на теплые воды». Лечился он в Лейдене, где был знаменитый медицинский факультет. Целый год мы прожили в Европе, путешествуя по Германии, Англии, Голландии и Италии. Год в моем понятии пронесся так же незаметно, как если бы я наяву перелистывал книгу. Сколько прошло времени в настоящем моем реальном мире, я мог только догадываться. День? Два? Здесь время событий могло растянуться на годы и годы, а в реальном мире данный отрезок исчислялся часами, а то и минутами. Я был просто «начинкой» в теле корнета. В конечном итоге, на ход истории это никак не влияло.

Точнее, пока не влияло…

Живя за границей, Михаил Илларионович имел возможность встречаться со многими видными людьми. В Берлине его принял прусский король Фридрих Второй, в Вене — знаменитый генерал Лаудон. Светила наук и врачи приказали беречь глаза, не утомлять их. После ранения правый глаз стал видеть плохо — как сквозь пелену. Поэтому Михаил Илларионович, любивший книги, вынужден был читать меньше, стараясь заняться чем-либо иным. В качестве чтеца теперь у него был я. По вечерам он опускал ноги в таз с горячей водой. Я присаживался рядом, читая вслух европейских авторов. Иные мне были знакомы по моей прежней жизни, других видел впервые. Обложки старинных переплетов приятно шершавили руки. Увлеченный чтением, я не всегда помнил, что нужно сохранять осторожность, чтобы не показать свои знания истории с высоты моих прожитых лет. Вот было бы здорово, если бы во время чтения я вдруг растворился прямо на глазах денщика, писаря и самого Кутузова. Не знаю, как бы это выглядело со стороны, но предполагаю, что так: сидел себе парень, читал, перелистывал страницы. Затем — БАЦ! — щелчок, вспышка! — РАЗ! — и пустота.

Нет Григория Довлатова. Где? Куда испарился?