Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 4

Сегодня утром мы ездили с Кутузовым на набережную. До этого, чтобы предупредить разливы Невы, прежняя императрица Елизавета приказала устроить на месте Глухого протока канал. Проект канала она поручила сделать известному инженер-полковнику Иллариону Матвеевичу, отцу Кутузова, которого за ум все звали «разумной книгой» и который построил Кронштадтский канал Петра Первого. Из источников своего реального времени я помнил, что старший Кутузов сделал проект, но строить канал пришлось уже при Екатерине Второй. Новый канал назвали в честь императрицы Екатерининским. Потом на набережной Невы и Фонтанки, приступили к его облицовке. Там я впервые увидел инженер-генерала Илью Александровича Бибикова, сослуживца и приятеля отца Кутузова. Он считался лучшим военным инженером и одним из самых образованных генералов русской армии, служил начальником Тульского оружейного завода. Бибиков уже десять лет жил в отставке, но в свои восемьдесят сохранил ясность ума, будучи интересным собеседником. У старика инженера можно было многому поучиться. Однако не это тянуло к нему моего хозяина: у Ильи Александровича была дочь от второго брака — Катя.

Как я успел узнать, Михаил Илларионович знал Катю с детства. Он был на девять лет старше и потому привык считать Катю девочкой, которая всегда была худенькой, маленькой, но живой.

В годы ученья в Инженерном корпусе, когда Мише было пятнадцать лет, а Кате шесть, Миша держался с Катей снисходительно и дразнил ее «мышкой», а она не оставалась в долгу и звала его, конечно же, «Мишка-медведь». По словам хозяина, когда он делился со мной по вечерам своими воспоминаниями, потом он уехал в армию и несколько лет не был в Петербурге. Приехав как-то в отпуск домой, он с удивлением обнаружил в «мышке» большую перемену. Катя превратилась из невзрачной девочки в миловидную барышню. И вот сейчас, вернувшись из-за границы, он два месяца прожил в Петербурге, виделся с Катей, узнал ее ближе, поняв, что влюблен в нее по-настоящему.

— Пойдем завтра к Бибиковым? — спросил он после того, как я отложил читавшую ему вслух книгу. — Ивана Ильича возьмем с собой.

— Как угодно, — скрыл я улыбку.

Императрица Екатерина любила театр, покровительствовала ему. «Народ, который поет и пляшет, зла не думает!» — говорила она. Еще у нее было свое, самое любимое выражение, которое она повторяла на совещаниях: «Эх! Дадим звону Европе!». Петр слал в Европу артиллеристов и корабельщиков, Екатерина — танцоров и актеров. Императрица сама писала пьесы.

На одну из таких пьес мой хозяин и пригласил Екатерину Бибикову. Я сидел в ложе позади них. Иван Ильич усмехался в усы, следя не столько за сценой, сколько за неуклюжими ухаживаниями своего друга.

В эти дни, насколько я понял позднее, молодой Михаил Илларионович был особенно счастлив.

Потом был разлив Невы и наводнение. Стихия коснулась дома Бибиковых. Улицы и переулки, скверы и парки затопило водой. Река вышла из каменных ограждений, поднимаясь местами до вторых этажей.

— Ребята, навались! — кричали матросы.

Повсюду плавал утопленный скарб.

— Гриша! Быстро на ту сторону! Найди лодку! — послал меня Кутузов, озабоченный, как бы что не случилось с Катей.

Пока он лихорадочно собирался, оттолкнув денщика с начищенными сапогами, я подогнал лодку. Иван Ильич со своим ординарцем спустился по воде следом за нами. Их лодка была шире нашей. На веслах подплыли к домам. Кругом разруха. Наводнение захлестнуло половину Петербурга. Вокруг плавали вздутые тушки крыс, кошек, комнатных собачек. Трагедия коснулась и жителей. Несколько нищих захлебнулись в потоках. Вода хлестала из всех переулков. Причалив к крыльцу, Кутузов позвал:

— Катенька!

Я бросился по ступеням, помогая загрузить в задние лодки домашний скарб. Девушке пришлось прыгать в лодку Кутузова с большой высоты. Она даже на секунду замешкалась, стоя на подоконнике и в нерешительности глядя вниз, но Михаил Илларионович протянул к ней руки, и Катя с его помощью легко очутилась внизу. Назад плыть было тяжелее. Чтобы не засесть где-либо на мели, Кутузов сразу же постарался вывести лодку на Фонтанку. Когда подплыли к своей пристани, столбы уже возвышались над водой. Ступеньки спуска были мокры и скользки. Михаил Илларионович предложил Кате снести ее на берег. Она согласилась.

Я бережно взял на руки маленькую, легкую Катю, вынес наверх.

Он с удовольствием понес бы ее до самого дома, но Катя воспротивилась:

— Уже светло. Что подумают люди?

И быстро, не оглядываясь, побежала к Артиллерийским улицам.

— Катенька, нам надо поговорить… — крикнул он вслед.

— Только не сейчас. Я ничего не слышу. Мне страшно. Одежда промокла. Мы не спали всю ночь. Я так хочу спать, — капризным тоном сказала девушка, пряча зевоту.

Михаил Илларионович умел владеть своим лицом, как я заметил. Он не показал виду, что слова Кати ему неприятны.

— Но ведь я сегодня вечером уезжаю…

Катя почувствовала огорчение в его голосе. Переменила тон:

— Вы же скоро приедете. Правда? Тогда и поговорим обо всем. Ведь к рождеству приедете, Мишенька, да? Приедете? — спрашивала она, ласково заглядывая ему в глаза.

— Постараюсь приехать! — ответил Михаил Илларионович, смягчаясь.

Как ни старался Кутузов исполнить обещание, данное Кате — приехать к рождеству не удалось. Смог вырваться домой лишь к февралю 1776 года. Все это время я находился подле него. Командующий легкой кавалерией Григорий Александрович Потемкин дал отпуск «для исправления домашних дел». Пока мы тащились на перекладных, уже пришла Масленица.

Сначала Михаил Илларионович думал поспеть домой к началу гуляний, чтобы это была встреча вдвойне, но за метелями и вьюгами только в среду нам удалось попасть в Тверь. И только поздно вечером в субботу мы приехал в Петербург.

— Сегодня я приглашен на блины. Поедем вместе, — сказал он мне в воскресенье.

У Бибикова собрался тесный круг его ближайших друзей.

Катя встретила Мишу очень тепло, искренне обрадовалась его приезду. Я заметил, что Катя, увидев его, покраснела, — стало быть, он был ей не безразличен. Молодая хозяйка повела гостя в залу, усадила на диван и сама села рядом. Тотчас же из соседней комнаты выплыла с вязаньем в руках старая тетушка. Считалось неприличным оставаться одной девушке с молодым человеком наедине. Тетушка поздоровалась со мной и продолжала вязать, не вмешиваясь в оживленную беседу.

— Почему не приехали к рождеству? — спросила Катя.

Я отошел к прислуге, наливая себе в бокал вино, но разговор их был мне слышен.

— И рад бы, да служба не пускает, — сокрушенно ответил Кутузов.

— Тогда расскажите, что у вас нового?

— А какие новости у солдата? У вас новостей больше!

— У нас, правда, новостей хватает. Об одной вы уже, я надеюсь, слыхали: императрица открыла оперный сезон. Некоторые из наших фельдмаршалов совсем неплохо поют, например, Румянцев, Потемкин. Да и у Разумовского голос хорош. Только у Александра Михайловича Голицына ни слуха, ни голоса.

Оба рассмеялись тем чистым доверительным смехом, какой бывает только у двух влюбленных сердец. Перешептываясь, решили покинуть гостей. За столом сидели сплошь полковники и генералы — Кате было скучно в такой компании. С позволения родителей стали собираться в город. Михаил Илларионович оделся. Я велел кучеру подать сани к крыльцу и ждать Катю в вестибюле. Она выбежала в собольей шубке. Маленькая, верткая, черноглазая. Кутузов залюбовался ею. Сзади медленно плыла в лисьей шубе, точно попадья, тетушка. Спицы с клубком пряжи торчали из муфты.

Сели в сани. Поехали к Адмиралтейскому лугу, на котором устраивались народные развлечения. Погода благоприятствовала проводам масленицы: было безветренно и чуть морозило. После наводнения городские службы заново отстраивали жилые кварталы. Утонувших было немного для такого масштабного бедствия, поэтому Петербург вскоре снова зажил своей будничной жизнью. На улицах встречалось больше народа, чем обычно. Величественно проплывали роскошные придворные кареты, запряженные цугом, с нарядными гайдуками на запятках. Мелкой рысцой трусили лошаденки, украшенные бумажными цветами. В их тесных санках едва умещались чиновники с барышнями. Мчались тройки. В розвальнях стояли, сидели и лежали подгулявшие бородатые купцы с приятелями, женами, детьми. Масленичное катание было в полном разгаре. Народ лез на столбы, обмазанные жиром. Кому-то удавалось снять верхний приз — пару сапог, самовар, а то и живого петуха. Повсюду на противнях жарились блины.

— А кому медовухи? — зазывали артельщики.

— А кому рыбки свежей? Икорки?

— Пирожки с требухой! Налетай, разбирай!

Смех, гиканье, прибаутки, песни. Праздничное настроение. Кареты на полозьях сверкали роскошью. Я невольно засмотрелся на румяную девушку, танцевавшую в полушубке под звуки гармони. Разноцветные юбки так и взлетали в вихре танца. Кутузов толкнул шутливо в бок Катю:

— Эка, мой Гришка засмотрелся на девицу, а?

Перехватив их смех, я смутился. Девица, конечно, была загляденьем. Михаил Илларионович уже не раз намекал мне на прелестный пол. Дескать, почему ты, Григорий, до сих пор не обручен? Нет никого на примете? А что мне ему отвечать? Что в моем времени, в моем реальном мире, во время того, как меня поглотила волна, в санатории остались дочка с милой супругой? Так и заминал разговор, переводя на другие темы. Из деликатности Кутузов не позволял себе вникать в мою личную жизнь, за что ему от меня глубокая благодарность. Впрочем, он ведь не подозревал, что в теле Григория Довлатова сейчас находится совершенно иной человек. Точнее, не человек, а его новая сущность. Разум из грядущих веков.

Издалека, от Адмиралтейского луга, доносился веселый, разноголосый шум.

Когда подъехали к Полицейскому мосту через Мойку, где начиналась масленичная толчея, тетушка не стала вылезать из саней.

— Я останусь, — сказала она. — Вы походите немного, а я посижу…

— Хорошо, тетенька, мы быстро, — ответила Катя, выпрыгивая из саней.

Михаил Илларионович взял Катю под руку, и они направились к балаганам, шатрам, палаткам. Я прихватил меховые накидки.

Адмиралтейский луг тонул в звуках. Пронзительно свистели рожки, пищали свистульки. Скрипели качели. Заливалась шарманка. Задорно бил бубен, ухал барабан. Бренчали балалайки.

— На дворе-то маслом мазано! Во дворе-то барыня! На санях катать поеду, целовать устами буду!

На цепи водили медведя. Циркачи крутили сальто. Жонглировали горящими факелами, глотали огонь. Две цыганки, обвешанные кольцами, ходили по кругу с бубном, куда народ сыпал монеты.

Отовсюду раздавались назойливые зазывания разносчиков, пьяные и просто веселые выкрики, громыхания хлопушек, девичий визг и восторженный детский смех.

— А кому леденцов?

— А вот сюда, барин, пожалте! Отведайте медовухи крепленой!

— Звени монетой, бросай горстью! Не жалей!

Толпа, облепила балаганы. Желтые и черные дубленые кожухи барской челяди мешались с зелеными шинелями солдат и мелких чиновников. Разноцветными раскрасками пестрели бабьи платки. Тут же приплясывали на морозе оборванные нищие, клянча грош на пропитание. Слонялись опухшие пьяницы. Толпа голодных крестьян из далеких деревень ожидали выездов барских карет. В стороне от толпы, не смешиваясь с простым людом, стояли светские барыни.

Катя и Михаил Илларионович, не задумываясь, нырнули в пестрый, шумный людской хоровод.

Мне пришлось осадить двух выпивших солдат, не признавших Кутузова, так как он был в гражданской одежде. Катя все время норовила поправить повязку ему на глазу, но кавалер деликатно отстранил ее руку.

— Миша, у вас больной глаз не мерзнет? Позвольте, я согрею его рукавицей.

— Ох, право, не стоит, — отмахивался неуклюжий ухажер, а я скрывал улыбку.

— Как я люблю зрелища! — восхищалась общим весельем Катя.

Мы протискивались сквозь текучую, праздничную толпу. Повернули к шарманке. Перед ширмой кукольника толпились ребятишки и взрослые. Из-за ширмы слышался смех. Показался вязаный на руке Петрушка.

— Эй! Честный люд! Налетай, веселись. Молодой и старый народ, восхвали нашу государыню-матушку! Пей, гуляй, пляши до упаду!

Из другого угла ширмы появился музыкант со скрипкой в руке.

— Пойдем к качелям, — обернулась к Михаилу Илларионовичу Катя.

Пока они взлетали на качелях и падали вниз, Катя прижалась к кавалеру. Он невольно поцеловал ее в прохладную от легкого морозца румяную щечку:

— Катенька, моя дорогая! Катенька!

Катя обернулась к нему и сказала с укоризной:

— И обязательно целоваться на людях? Разве иначе нельзя?

— Значит, ты любишь меня? — зашептал Кутузов.

Он не чувствовал больше ни взлетов, ни падений.

— Люблю, Мишенька…

— Когда же обвенчаемся?

— Завтра уже нельзя: великий пост. Придется обождать красной горки. Тогда и повенчаемся, — говорила она, и ее черные глаза сияли от счастья.

Качели остановились.

Надо было с небес спускаться на землю.

Все это я видел, распознавал их беседу по губам. А может, подсознательно угадывал в своих мыслях. Выходит, что? Выходит, я стал невольным свидетелем их брачного договора? Так получается? Ну, чудеса, черт возьми…

После признаний в любви на празднике Масленицы прошло какое-то время. Отпуск кончился, мы вернулись в войска. Над русским лагерем у Очакова стояли облака пыли. Армия фельдмаршала Потемкина располагалась одним громадным каре на пшеничных полях, истоптанных повозками, людьми, лошадьми. Пушки с обозами стояли в середине каре. Пока шла разгрузка провианта, пушки выдвинули на передовую.

— Айда, ребята, взялись все вместе! — наваливались солдаты на лафеты. Ржали кони. Увязали в глине телеги.

— За Россию-матушку!

— За князя Потемкина! Э-эх, ухнем! Сама пойдет!

Ветер, дувший из степи, поднимал тучи песку. Набивался в рот, уши, нос. Палаточный лагерь был покрыт песчаным облаком. Даже роскошные шатры фельдмаршала не избежали общей участи, хотя стояли в середине каре. Когда русские полки становились вокруг Очакова, Потемкин, смеясь, заметил:

— Да вы меня, братцы, совсем зажали со всех сторон!

В ответ раздавалось:

— Сейчас, ваше сиятельство! Гренадеры, прими вправо! А ну, подвиньтесь малость!

Солдаты любили фельдмаршала: Потемкин заботился о них. Он уничтожил ненавистные букли и косы. Тесное прусское обмундирование заменил на русский мундир. Запретил офицерам бить солдат.

Полки отодвинулись от палаток фельдмаршала, чтобы густые армейские запахи — поношенного белья и плохих солдатских желудков — не так били в нос командующему.

Крепость Очаков была охвачена армией князя плотным кольцом.

Сам Очаков — с каменными башнями и батареями — стоял на крутом мысу, на берегу Черного моря с Днепровским лиманом. Волны накатывали на его каменистые стены, с которых глядели триста орудий. Перед старой крепостью тянулись рвы, волчьи ямы, начиненные минами.

Крепость была единственной надеждой турок. Крым, ставший русским, не давал им покоя. Турки считали, что Очаков поможет им вернуть утраченную славу Порты. Очаков запирал выход к морю из Днепровского лимана, у которого русские построили город Херсон.

И 13 августа 1787 года Турция объявила войну России.

Как писала Екатерина Вторая: «Дадим звону блистательной Порте!».

Потом была Кинбурнская баталия 1787 года. Это было одно из сражений, когда наши войска под командованием генерал-аншефа Суворова разбили турок на Кинбурнской косе. Первого октября мы высадились с крупным десантом. До этого турецкий флот в течение сентября 1787 года обстреливал Кинбурн и выявлял огневые точки наших войск. Во время высадки турок я сопровождал своего хозяина, когда он спешно направлялся к командующему. Суворов находился в церкви по случаю праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Он приказал не открывать ответный огонь и ждать пока высадятся все турецкие войска. Сам в это время продолжал слушать литургию. Спокойствие Суворова придало уверенности в себе русским воинам.

— Вот, Гриша, каким надобно быть командиром! — восхищенно поделился со мной Кутузов. Поравнявшись со своими солдатами, велел им тихо ждать, не выказывая агрессии. Это должно было усыпить бдительность неприятеля.

К часу дня, выкопав траншеи, турецкие войска подошли на близкое расстояние к крепости. В это время в Кинбурне было полторы тысячи человек пехоты, а ещё две с половиной тысячи стояло в качестве резерва в тридцати верстах позади. Когда турки подошли на расстояние двухсот шагов, последовал залп из всех орудий, и началась контратака. Отряд полковника Иловайского, обойдя крепость слева по берегу Черного моря, ударил с фланга, а затем Кутузов ударил во фронт. При этом сам Александр Васильевич был ранен картечью в бок и едва не был убит янычарами.

Суворов опрокинул турок в море. Из пятитысячного турецкого лагеря уцелело не более шестисот человек.

Я записал в дневнике:

«Победа при Кинбурне стала первой крупной победой наших войск в русско-турецкой войне 1787–1791 годов. Она фактически завершила кампанию 1787 года, поскольку турки в этом году больше не предпринимали активных действий».

А летом 1788 года армия Потемкина осадила Очаков.

В числе других войск у очаковских стен стояли любимые егеря Потемкина под командой генерал-майора Михаила Кутузова. С ним, разумеется, находился и я. Теперь моя ипостась Григория Довлатова имела статус адъютанта. Кутузов стал генералом!

— Подай-ка мне, Гриша, зрительную трубу.

Осмотрел из траншеи очаковское предместье, утопающее в садах. Сады виднелись в полуверсте от нашей передовой батареи.

Кутузов отдал мне приказ: во что бы то ни стало добыть «языка». Князь Потемкин хотел узнать расположение турецких мин у Очакова. По мнению Михаила Илларионовича, лучше меня это никто не мог сделать.

Турки пока не показывались. На левом фланге с утра стояла полная тишина.

С двумя егерями, умело используя местность, я подполз к одному из турецких окопов. Залегли. Стали слушать их крикливую речь. Где-то ухнуло одиноким выстрелом пушки. Крепость иногда постреливала по нашим редутам.

— Кого будем брать, вашбродие? — прошептал лежащий рядом егерь.

— Самого крикливого, — прошептал я шутливо в ответ. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть наружу, хоть я и не первый раз принимал участие в таких вылазках.

Как раз показался турок, увешанный регалиями, в цветастых штанах и чалме. Шел справлять нужду. Подождав, пока он отойдет от окопа, мы втроем, без лишнего шума, навалились на оторопевшего нехристя, заткнули кляпом рот — поволокли по земле. Вся вылазка туда и назад составила не более часа. Когда поставили на ноги перед Кутузовым, турок взвыл от ярости.

— Молодец, Гриша! — похвалил командир. — Напишу Катеньке, какой ты у меня отважный боец.

Турок еще что-то выл и кричал, когда над редутом засвистели пули.

— Очнулись басурманы, — хохотнул кто-то из солдат. — Заметили, что ихнего командира увели из-под носа. Сейчас начнется, ребята!