Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 5

Громыхнуло со всех стволов. Русские гаубицы прошлись огнем по противнику так, что турки завизжали из своих укреплений. Кутузов махнул рукой. Батарея ударила по окопам, мешая туркам прийти на помощь убитым. Рой пуль засвистел над головами. Небо заволокло дымом. Ржали лошади, кричали солдаты с обеих сторон. Наши воины подзадоривали друг друга:

— Проклятый осман! В самый нос саданул!

— Ты курносый, не страшно!

Я перекатился в окопе ближе к хозяину. Тот стоял по пояс в пыли, щуря здоровый глаз. Отплевывался. Смеялся удачной артиллерийской атаке.

— Как мы их? А, Гришка?

Повернулся к солдатам:

— Давай, ребята! Не жалеть ядер. Выкурим оттуда османскую сволочь!

Турецкие батареи спохватились: поднялась частая пушечная и ружейная стрельба.

Кутузов собирался уходить к себе, но увидел, что к траншее из лагеря приближается группа генералов. Впереди, в шитом золотом фельдмаршальском мундире с орденами, в белых рейтузах, шел высокий, громадный князь Потемкин. Окружавшие его генералы пригибали головы. Пули так и свистели — похоже было, что поднялась на дыбы вся властительная Порта.

Егеря, укрываясь от турецких снарядов, лежали в траншее.

Кутузов скомандовал:

— Встать, смирно!

Егеря поднялись.

Потемкин шел, не сгибаясь под турецкими выстрелами.

— Ребята! — сказал фельдмаршал. — Приказываю вам раз навсегда: передо мною не вставать, а от турецких ядер не ложиться!

Подошел. Пожал руку Кутузову. Бросил взгляд на меня:

— Это твой адъютант, Михаил Илларионович, доставил нам «языка»?

И не дожидаясь ответа, расхохотался.

— Наградить! Мне бы таких молодцов-помощников. От меня награду на память!

Обернулся к генеральской свите:

— Вот, каких надо иметь ординарцев! И в окоп сам ползет, и врага бьет, и полезных лазутчиков выкрасть может. А турок-то твой, — похлопал меня по плечу, — не просто солдатом оказался. Генерал ихний! Держи! — извлек из кармана золотую табакерку. — Бери! Заслужил!

Я ошеломленно вытянулся в струнку. Потемкин — меня? Сам князь удостоил меня подарком?

— Как имя?

— Григорий Довлатов.

— Ого! Значит, тезки? В каком звании?

— Корнет, ваше сиятельство!

— Повысить! — обернулся к Кутузову. — Ты, Михаил Илларионович, поделился бы со мной таким молодцом. Не отдашь? — в шутку подмигнул генералам.

— Самому нужен, Григорий Александрович!

Стоящий рядом писарь что-то черкнул пером в блокноте. Потемкин, пожав мне руку, проследовал со свитой дальше к редутам. В небе свистело, взрывалось, гудело, а тот шел с непокрытой головой, словно его не могла взять никакая смерть. Многие солдаты равнялись на своего главнокомандующего. Был храбр и отважен, так же как и мой начальник, о котором позднее будут слагать легенды.

Я все еще стоял потрясенный, сжимая табакерку в руках. Поздравив, Кутузов направился в лагерь. Я следом за ним. С моря надвигалась туча. Засверкала молния, прогремел гром, полил дождь. Казалось, вся стихия обрушилась на оба неприятельских заслона. Наш лагерь весело принял грозу: всем надоела изнурительная жара последних недель. Крупный дождь хлестал по редутам. Земля сразу превратилась в липкую грязь. Мы, отряхиваясь, вбежали в палатку. Гром продолжал греметь, вплетаясь в орудийные раскаты. У фельдмаршала Потемкина играла музыка: князь каждый день угощал своих гостей концертами.

— Гриша, кинь-ка покрывало на землю. Отдохну малость.

Кутузов лежал на жесткой тростниковой постели и с удовольствием освежался ветерком, дующим с моря. Ветер приносил с собою морскую свежесть вместе с едва уловимым запахом тлена: из лимана к Очакову в бурную погоду все еще продолжало прибивать турецкие трупы, исклеванные чайками.

— А ведь весь наш лагерь пьет воду из лимана! — поделился со мной.

Это было правдой. В русском лагере с каждым днем все больше становилось больных. Кровавый понос и гнилая лихорадка косили солдат с офицерами. Кутузов ругнулся:

— А князь наш, Потемкин, только концертами да балами забавляется, не думая штурмовать Очаков.

— Тихо, Михайло Ларионыч! — шикнул я. — Вы опять свои мысли вслух выдаете?

— Молчать мне прикажешь? — приподнялся он на локте. — Сколь народу-то гибнет? Не от пуль басурманских, а от воды зараженной.

Решительно поднялся. Прислушался к грому и звукам оркестра из шатра князя.

— Пойду, предложу своих егерей, чтобы трупы убрали.

— У князя войска, что осадить весь берег можно, — парировал я. — Неужели не выделит команду обозных, прибрать?

В этот миг мне опять показалось, как от палатки в хлестающий дождь мелькнула фигура секунд-майора Говорухина. Подслушивал, собака?

А Потемкин тем временем праздновал. Пировал. Веселился. Он ждал, когда Очаков сдастся сам.

Бой стих вместе с грозой. Приличия ради, я утром на построении спросил у майора:

— Как вечер вчера? Не промокли?

По чести сказать, Говорухин мне не понравился сразу в тот день, когда Кутузов представил меня новым офицерам, что я являюсь его адъютантом. Начальник мой уже в генералах, а Говорухин по-прежнему оставался в майорах. Был замкнут, хитер, нелюдим. Поговаривали, он докладывает обо всем, что происходит в армии Потемкина кому-то в столице. Все ждет повышения по службе, но, видимо, мало старается. Оттого и злобу держит на всех. Шпионит, подглядывает, не гнушается даже подслушать разговор того или иного начальника.

— Вы были у нашей палатки? — задал я напрямую вопрос. — Я видел ваш силуэт.

— Мимо проходил, — буркнул он. — От дождя укрывался. Вот под вашим навесом и остановился на пару секунд. А что? Недозволительно по своему лагерю передвигаться?

— Дозволительно. Но что-то часто я вижу не ваше лицо, а вашу спину. Не находите это подозрительным?

Говорухин смерил меня презрительным взглядом. Так и читалось в глазах: «Какой-то вшивый адъютантишка позволяет себе так свысока разговаривать с вышестоящим по рангу». Вместо этого что-то буркнул, поспешив отойти к другим офицерам.

Я вернулся к Кутузову. Михаил Илларионович, задумавшись, шел по лагерю. Надоело ожидание штурма, вечная жара и еда всухомятку — с топливом под Очаковом было плохо. Откуда-то со стороны берега моря доносилось скорбное пение. Снова кто-то умер от поноса, не дождавшись штурма турецкой крепости. Снова кого-то хоронят прямо в лимане.

— Михаил Илларионович! — окликнули сзади.

Кутузов обернулся. К нему шел, размахивая снятой с головы каской, непоседливый, энергичный генерал-аншеф Суворов — восходящая звезда русской армии, любимец солдат.

— Здравия желаю, Александр Васильевич! — живо приветствовал Кутузов.

— Ваши егеря — молодцы! Как ловко-то «языка» добыли, помилуй бог! Слыхал, слыхал! — похвалил Суворов, сжимая руку. Глянул озорным взглядом на меня. — Этот герой добыл турецкого генерала?

— Знакомьтесь, Александр Васильевич. Мой адъютант. Григорий Николаевич Довлатов.

— Всегда к вашим услугам, — почтительно склонил я голову.

После Кутузова и Потемкина, Суворов был для меня третьим, кого я уважал в этой армии. Точнее, вторым. Потемкин все же уступал этим двоим в благородстве. Да и не моего полета птица наш князь.

— Ну что же, Михайло Ларионыч? Сидим у моря, ждем погоды? — спросил генерал-аншеф. — Хоть турок и бьем, да крепость уже надобно брать.

Кутузов сокрушенно вздохнул. Протер глаз. Я предупредительно заменил платок. А Суворов, не дождавшись ответа, с жаром заговорил, — видимо, наболело:

— Потемкин так спешил к Очакову: помилуй бог, двести верст тащился тридцать пять суток. Словно арба с запряженными ослами. Я вон из Минска до Варшавы — шестьсот верст — отмахал за двенадцать дней. А фельдмаршала на Днепре задержала вкусная рыба. Как говорится: либо рыбку съесть, либо на мель сесть. Вот и сел на мель. Сидит и глядит. Турок считает. Послушался бы меня — давно басурман в море бы скинули.

— Вы правы, Александр Васильевич.

— Помилуй бог, штурм — дешевле всего. Наш воин без штурма каждый день мрет, как муха. Знаем одно — палить из пушек.

— Бомбардировки не достигают цели, — согласился Кутузов.

— Верно! А я не побоюсь! Мне надоело сидеть, помилуй бог!

Решительно пожав руку, Суворов легкой походкой двинулся дальше, точно сию минуту собирался на штурм. Говоря откровенно, он был зол на фельдмаршала. Бригадным командиром Потемкин был хорош, а вот главнокомандующий из него получался никудышный.

На следующий день Суворов, не дождавшись команды Потемкина, атаковал стены крепости. Кутузов в это время находился со мной в штабе князя. Из палатки мы слышали выстрелы пушек. И хотя вылазка Суворова была краткой, не нанеся врагу никакого урона, сам факт, что можно делать такие набеги, привел русских солдат в оживление.

Вечером в нашей палатке стало совершенно темно. Я зажег свечу и подал хозяину письменные принадлежности: он хотел написать в Петербург жене. Михаил Илларионович не писал ей о том, что в лагере свирепствует кровавый понос и гнилая лихорадка, чтобы не тревожить родных. Написал лишь, что маркитанты, пользуясь случаем, невероятно дерут за все продукты. Под Очаковом плохо с дровами — не на чем готовить еду. Рассказал, как он сжег свою коляску: на каждом колесе денщик готовил ужин, а на оглоблях — обед.

— Гриша, как думаешь, написать Катерине о том, как Суворов все-таки атаковал передовые укрепления Очакова, а Потемкин не поддержал его? Или не стоит?

— Решать вам, Михайло Ларионыч. Супруга-то ваша никому не расскажет. Это не Говорухин, который подслушивает.

— А что с Говорухиным?

Мне пришлось рассказать, как я на днях встретил знакомого вестового. Тот поведал мне, что секунд-майор Говорухин отправил гонца в Петербург.

— Ну, и что из того? Многие офицеры отправляют курьеров.

— Многие, но не таких курьеров. Не доносчиков. А то, что в Петербург ушло донесение о ваших беседах с Суворовым, тут и так все понятно. Недовольство ваше Потемкиным станет известно при дворе.

— Надеюсь, Говорухин даст мне ответ своим действиям. Не люблю подавать жалобы, но этот подозрительный тип начинает действовать мне на нервы.

— Я займусь им, Михайло Ларионыч.

На том и решили. Кутузов дописывал письмо, а я составил план, как мне лучше всего объясниться с Говорухиным. Дуэли были здесь не в моде. Фронтовая полоса не позволяла вызывать на дуэль. Это не двор императорский, это война.

Тем временем из ставки фельдмаршала послышалась веселая музыка: начинался всегдашний вечерний концерт, на который очаковские собаки отвечали нескончаемым лаем. За палаткой послышался конский топот и какие-то возбужденные голоса.

Я вышел из палатки.

С десяток егерей окружило двух гусар, проезжавших мимо.

— В чем дело, ребята?

— Турки у лимана захватили в плен корнета, — отвечал егерь.

— Кто таков?

— Кто-то из курьеров господ офицеров.

У меня мелькнула надежда.

— Отправлен был в Петербург? На ночь глядя? Как фамилия офицера, который послал?

— Секунд-майор Говорухин.

Я усмехнулся, подумав: «Нарочно передался, подлец! Хорошо, что до столицы не доскакал. Теперь Говорухину придется искать другого курьера».

Из степи несло на русский лагерь дымом и гарью: в степи горела трава. В сгущавшейся ночной темноте пожар представлял мрачную, зловещую картину. Алела заря. Отблеск пожара плясал причудливыми тенями по палаткам лагеря.

— Спасибо, друзья, за хорошую новость, — с долей шутки отпустил я солдат.

Те пожали плечами: какая же она хорошая, эта новость, если турки взяли в плен вестового?

А я вернулся к хозяину с легкой душой. В ставке князя Потемкина гремела, не умолкая, веселая музыка. Уже второй день очаковские пушки молчали, словно их и вовсе не было. Левофланговая русская батарея, ближе других расположенная к крепости, отдыхала.

— Стирайте белье, ребята. Сушите, варите кашу, — разрешил командир.

Егеря расползлись по берегу — стирали, коптили пойманных зайцев, купались.

С высоты минарета очаковского предместья прокричал муэдзин, призывая правоверных к молитве. Потом намаз кончился. Турки, таящиеся в соседних буераках, как мыши, стали стрелять из ружей. Наши солдаты лишь посмеивались: толку от этой стрельбы никакого.

— Каши мало ел осман! Учись стрелять, пока я жив!

И палили ответными выстрелами. Разложив на камнях выстиранные портки с сорочками, егеря сидели под откосом. Курили. Несколько человек еще купалось в море. Вдруг, откуда ни возьмись, раздался пушечный грохот: БА-ААМ!!! — в самую середину сложенного белья шлепнулась бомба. С песком и камнями полетели в стороны обрывки портков, мундиров. А берег окрасился кровью — двоих егерей ранило. Турецкие пушки били по берегу, но на этот раз ядра падали в воду, поднимая фонтаны брызг.

Артиллеристы посмеивались сверху:

— Осман не может попасть. Все выстрелы в воду — один только ранил двух солдат.

На батарее раздалось знакомое:

— … То-овсь!

Русские пушки ответили залпом. С первого выстрела угодили в самую площадку минарета.

— Пусть мулла благодарит аллаха, что успел убраться оттуда!

И тотчас же на очаковских валах показались белые и красные знамена. Турецкая пехота, надеясь, что егеря не успели одеться, высыпала из буераков с истошными криками «ялла-а!».

Егеря приняли их в штыки. Я встал во главе редута. Кутузов, вздыбив коня, поскакал вдоль рядов с поднятой шпагой:

— За Россию! За матушку!

— Ур-ра Кутузову! Да здравствует князь Потемкин!

— Вот тебе за мои портки! — кричал кто-то.

Все смешалось — чалмы и каски. Батареи били через головы пехоты друг по другу. Ржали кони. С кручей обрывались телеги. Гудели ядра. Свист пуль забивал ушные перепонки. Я бы мог предложить Кутузову свои разработки двадцатого века, но боялся все того же пресловутого «эффекта бабочки», если после этого виток истории повернет вспять. Еще не время, твердил я себе. Когда в Россию войдет Наполеон — вот тогда я смогу что-нибудь предложить Кутузову. Только тогда, не раньше. В тот момент он уже будет главнокомандующим, тогда и сможет воспользоваться моими знаниями. Поймет ли меня, что я попаданец из грядущих веков? Не отправит с обозом в тыл?

Мысли отвлек крик. Кругом визжало, свистело, ухало взрывами. Кричал кто-то из егерей. Лавина турок хлынула в узкую брешь между редутами. В порванном простреленном кителе с саблей в руке, краем глаза я успел заметить, как конь под Кутузовым подкосил ноги. Упал. Вокруг рубились на саблях сотни русских солдат, вступив в бой с неприятелем. Подбежав к группе егерей, склонившихся над упавшим командиром, я увидел: по щеке Михаила Илларионовича на мундир льется кровь.

— Неужели снова в голову? — с отчаянием вырвалось у Ивана Ильича, рубящего саблей справа от друга.

— В голову, — ответил кто-то.

— Басурманы давно уже перестали стрелять Михайле Ларивоновичу в грудь: знают, что она у него каменная. Почали метить в голову! — крикнул кто-то из солдат.

— Не ждите носилок. Несите так! — закричал Иван Ильич, а сам кинулся вперед, потому что натиск турок не ослабевал: батарее угрожала опасность. — Гриша, будь рядом! — на бегу приказал мне.

Турецкая вылазка была отбита, но мой хозяин лежал без чувств: пуля, ударив в щеку, вышла в затылок. У меня застлало слезами глаза. Секунд-майор Говорухин, принявший участие в бое в самом конце, как мне показалось в пылу схватки — скрыл усмешку в себе. В этот миг мне было не до него. Не дождавшись носилок, мы понесли генерал-майора на руках. Михаил Илларионович был без памяти. Руки безвольно свисали, когда донесли до обоза. За спиной у меня утихал бой. Наши солдаты погнали турок назад. Одно ядро пушки едва не врезалось в телегу, куда положили командира. Всю дорогу я в образе Григория Довлатова шел рядом с Кутузовым. Достигнув лазарета, уложили тело в палатку. Появились хирурги. Медсестры с тряпками и тазиками лихорадочно бинтовали других раненых. Весть о том, что ранен сам генерал Кутузов, мгновенно облетела оба лагеря. С нашей стороны раздались крики гнева и ярости, а с турецкого лагеря улюлюканье с криком восторга.

На следующий день, 19 августа, находившийся при Потемкине австрийский генерал принц де Линь, отправляя донесение императору Иосифу, написал:

«Снова ранен генерала Кутузов. Тот самый, у которого в прошлую войну голова была насквозь прострелена пулею позади глаз и который, по беспримерному счастию, не лишился зрения. Вчера этот генерал получил другую, подобную той, рану в голову же, пониже глаз, и умрет сегодня или завтра».

Этот документальный факт запечатлен в архивах истории. Многие не верили в выздоровление моего хозяина. Многие считали его уже на том свете. Даже сам Потемкин выказал скорбь. Но только не я. Григорий Довлатов скорбел вместе со всеми. Но я-то, выходец двадцатого века, знал, что великий Кутузов останется жив.

Подойдя к майору Говорухину, замешавшемуся в толпе с ехидной улыбкой, я, сняв перчатку, залепил ему в ухо.

— В любом месте, в любое время, я к вашим услугам, майор!

Это был вызов.

Говорухин оскалился в улыбке. Рванулся было ко мне, но передумал. Вместо этого показал на свой пистолет. Демонстративно взвел курок.