Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 23

С начала февраля Петербург будто застыл в тревожном оцепенении. Павел Петрович, не дождавшись весны, торопливо переехал из Зимнего дворца в новый, еще пахнущий сырой штукатуркой Михайловский замок, воздвигнутый по его личному замыслу и распоряжению на месте старого Летнего дворца.

Процесс переезда занял несколько дней. В основном перевозили военное имущество, и как мне потом стало известно, даже шлагбаумы с полосатыми будками.

«Дому Твоему подобает святыня Господня в долготу дний», — значилось над входом, будто в напоминание и самому царю, и всей России: этот дом должен быть вечным. Однако красная, резкая краска фасада, избыточная бронза, коридоры без логики, лестницы без меры — все в этом дворце казалось Михаилу Илларионовичу архитектурным беспокойством, перенесенным в камень. И, кажется, не он один так думал. Но, разумеется, никто не решался сказать это вслух.

Кутузов, как человек государственный, не жаловался. Он снова стал лицом приближенным. С первых же дней Павел приглашал его к обедам, иногда к ужинам. Случалось, звали и Платова с Иваном Ильичем. Павел благоволил, выказывал расположение, а однажды даже при встрече подал Михаилу Илларионовичу руку — жест, который сам по себе уже заставлял встрепенуться столицу. Император подал руку простому полководцу? Да не просто государь, а сам Павел? Этот сумасбродный правитель, у которого семь пятниц на неделю? — судачили на рынках, в лавках, в артелях.

Однажды утром, возвращаясь из замка, Кутузов на Невском случайно столкнулся с каким-то чиновником. Фамилии я не помнил, он был еще при свите турецкого посольства, редко попадаясь мне на глаза.

— Что ж ты, друг мой, не навещаешь? — спросил его в шутку Михаил Илларионович, хлопнув по плечу.

Тот ответил, что теперь, при новом режиме, почти каждый день проводит либо в Главном штабе, либо на парадах со смотрами.

Вечером на Смольной объявился Платов. После утренней разводки, с военной прямотой заявил, что у него есть к Михаилу Илларионовичу и ко мне «дело особое, почти по душевной части».

— Надо бы, — сказал он, — кое-кому честь вернуть, а кое-кому — сбить спесь. Будет переворот. Не сегодня. Не завтра. Через пару дней, пока все соберутся у Зубова. Место уже подыскали. Так мне доложил один из приближенных графа.

— А что думает царь? — осторожно спросил я.

— Павел Петрович не знает. Если узнает — сочтет военной подготовкой, — усмехнулся Платов. — А у тебя, кстати, перочинный пробойник в трости — из твоей выдумки?

Я кивнул. Простенькая штука — разметить кожу или бумагу — но полезна. Всякие такие мелочи Кутузов теперь упоминал и при Павле, вскользь, за столом, между устрицами и каштанами.

И вот настал вечер 11 марта.

Михаил Илларионович пригласил меня сопровождать его на ужин к императору. Сначала я хотел отказаться. Слишком холодно было смотреть в глаза этому нервному человеку, держащему в руках судьбу половины Европы. Но Кутузов настаивал.

— Надо тебе это видеть, Гриша, — сказал он. — Понять, как меняется Россия. А потом мы с тобой потолкуем. У Платова на раннее утро дела намечены.

Дворец встретил нас сквозняками. Полосатые будки торчали на каждом углу. Сырые стены отливали влажным блеском. Люстра коптила. В углах наметало инеем. И как парадокс, все сияло: фарфор, бронза, лакированные стулья, новые мундиры. Как будто сама суть монархии пыталась защититься от сырости, от сквозняков, от времени. Павел явился к ужину в неожиданно хорошем настроении. Шутил, говорил громко, даже смеялся. Похвалил новый сервиз с изображениями Михайловского замка — на этих тарелках замок выглядел идеальным. Вспомнил какой-то армейский анекдот. Велел подать больше вина, хотя сам был умерен в напитках. За столом все были особенно осторожны. Только Александр сидел мрачнее тучи. Что-то в его лице напоминало Екатерину. Тот же взгляд — насмешливый и упрямый.

Император говорил о своем сне, о тесном кафтане, в который будто бы его одевали. Александр, не смутившись, ответил, что к прибыли. Павел улыбнулся.

— Как бабушка твоя надвое сказала!

И вдруг, уже под занавес ужина, когда разговоры стали мельчать, а камер-пажи начали собирать посуду, Кутузов услышал тихий голос у себя за спиной. Я за столом сидел рядом с хозяином, поэтому кое-что уловил:

— Михаил Илларионович… завтра с утра будьте особенно осторожны, — прошептал незнакомец. Его лицо виднелось мне в зеркале. То ли Пален, то ли кто из зубовцев. Успел только мельком разглядеть фигуру в мундире с тугими пуговицами. А когда мы уже прощались у парадной лестницы, где привычный холод пробирал до костей, вдруг раздался чей-то голос в толпе офицеров:

— А Зубов уже вернулся в Петербург, не слыхали?

Кутузов посмотрел на меня. И в глазах его было все: досада, тревога, азарт. Мы возвращались, когда Иван Ильич нагнал нас на углу у Марсова поля. Лицо бледное, губы сжаты.

— Михайло Ларионович! — Он перехватил друга за локоть. — Есть то, чего ты еще не знаешь. Слушай.

Отошли чуть в сторону, в портик дома статского советника, где было темно и тихо. Там он, продолжая держать моего хозяина за локоть, проговорил хриплым голосом:

— Один из камердинеров Зубова… ты его видел, в синих лентах… был в Михайловском. Видел все, когда это случилось. Рассказал мне только что. Считай, как исповедь.

— Ну? — спросил Михаил Илларионович. — Помилуй бог, Ванечка, не тяни, голубчик. Что произошло?

Вот оно! — мелькнуло у меня стремительной мысль. Убийство императора. Переворот! Колесо истории не сошло со своей колеи. Хронологически все происходило, как подобает. Пресловутый «эффект бабочки» еще не вступил в свое существование. Мои внедрения простейших разработок своего времени пока не нарушили ход истории.

Иван Ильич глубоко вдохнул, словно ныряя, как когда-то нырял я на пари. Точнее, не я, а Довлатов.

— Все началось около одиннадцати вечера, — лихорадочно быстро заговорил Иван Ильич, оглядываясь с опаской. — Когда вы ушли и прием закончился, Павел уже лег спать. Замок охраняли плохо — многие были в заговоре. Граф Пален, Зубов, Панин, Бенигсен — все они действовали в одну ночь. Офицеры, перебравшие в казармах водки, прошли в замок, прикрываясь ложным приказом. Они кричали, что идут по воле императора — сам Платов, кстати, их не видел и не ведал, что там творится. Или притворялся. Скорее всего второе, поскольку он принимал участие потом в избиении Павла.

— Что дальше? — весь подобрался Кутузов.

— Открыли дверь опочивальни. Павел вскочил. В одной ночной рубашке, в чепце. Попятился. Заорал: «Что вам нужно? Я — ваш государь!» А Бенигсен ему: «Вы — арестованы!»

— И что же?

— Павел бросился к камину, хотел схватить шпагу. Не успел. Кто-то ударил табакеркой по затылку. Сильно. Он упал, застонал, начал звать Александра, сына. Его стали душить. Шарфом. По другим слухам — ремнем от мундира. Брыкался. Вскрикнул один раз, потом только хрип. А один, мерзавец, сказал: «Хватит. Он уже в аду». Вот так и умер.

У Михаила Илларионовича вырвался тоскливый вздох.

— Как и шептал мне тот незнакомец. Переворот, братцы мои!

— А Зубов? — спросил я Ивана Ильича.

— Говорят, не прикоснулся. Только смотрел. Но это он всех собрал. Он, Пален и Панин. Без них не было бы ничего. Потом Зубов сам открыл окно, вышел в галерею и сказал стражам: «Император более не нуждается в охране». И ушел. Как будто из театра.

Я молчал. Слова в горле стали чем-то вязким, почти физически ощутимым. История продолжала свои обороты. В этот миг, мне отчего-то не к месту вспомнилась моя дочурка с женой. Пока Иван Ильич вводил Кутузова в курс дела, я мысленно поблагодарил судьбу, что «эффект бабочки» еще не свершился. Все совпадало по датам. Убийство и свержение Павла произошло строго в хронологическом порядке. А что это значит? Это значит, что я когда-нибудь смогу вернуться назад в свое время, и застать ту минуту на море, когда меня накрыла штормовая волна. Дорогие моему сердцу жена и дочурка ничего не поймут, где я пробыл столько лет. Там для них пронесется минута.

Так, собственно, я утешал себя, пока Иван Ильич добавил тихо:

— Все решилось за пять минут. Пять минут, и нет империи. Все начинается сызнова.

Мы стояли в темноте. Мороз пощипывал пальцы. Где-то вдалеке скулила собака. А потом тишина. Петербург уже знал. Но не все. Знали лишь те, кому положено знать.

На следующий день, 12 марта, Кутузова подняли с постели в нижнем белье. В седьмом часу утра к нему приехал офицер от петербургского генерал-губернатора графа Палена с извещением о том, что в десять часов утра надо явиться в Зимний дворец для присяги императору Александру Первому. Я присутствовал, проводив гонца к хозяину.

— А где же император Павел? Что с ним? — притворно спросил Кутузов.

— Скончался апоплексическим ударом! — весело ответил офицер и заторопился к выходу: ему нужно было успеть оповестить еще половину столицы.

Услышав ответ офицера, из спальни в халате выбежала к мужу Екатерина Ильинична:

— Что случилось?

— Императора убили, — ответил Михаил Илларионович, в раздумье расхаживая по кабинету.

— О боже! — всплеснула руками она. — Когда?

— Сегодня ночью. Как только мы вернулись с приема. Вон, Гриша, не даст мне соврать — мы нечто подобное предполагали давно.

Я кивнул.

— Кто убил? — зашлась она женскими слезами. Впрочем, не такими уж откровенными — чисто для проформы.

— А вот это мы скоро узнаем. Должно быть, гвардейцы, кто же еще? Как нам показывает история с тремя государынями, только гвардейцы способны на такой переворот.

Екатерина Ильинична опустилась на стул. Не могла справиться с потрясением. Михаил Илларионович продолжал ходить по комнате.

Заговор против императора Павла как-то прошел мимо него и меня. Два последних года мы почти не бывали в Петербурге — служили в Финляндии и Литве. И только с прошлогодних гатчинских маневров, с августа 1800 года, Кутузов восьмой месяц жил дома. А я рядом с ним.

Мы, как и все, видели недовольство придворной аристократии Павлом, не раз слышали, как в кругу гвардейской молодежи высмеивались, порицались его странные нововведения и порядки.

На рынках говорили, что в императоре средневековый рыцарь уживается с прусским капралом. Смеялись меткому выражению Чичагова, который прозвал Павла «курносый чухонец с движениями автомата».

В последние месяцы недовольство императором заметно усилилось, но никто не посвятил Михаила Илларионовича в готовящийся заговор. Точнее, посвятил Иван Ильич с Платовым, но уже перед самым событием. И плюс тот незнакомец с медными пуговицами на мундире, которого я мельком разглядел в зеркале на приеме государя. Какой ему-то резон было посвящать Кутузова в дворцовый переворот? Он-то какую пользу имел от этого? Для меня так и осталась загадкой его таинственная личность. Больше я того незнакомца нигде не встречал.

— Как это Пален недоглядел? — между тем спросила Екатерина Ильинична.

Михаил Илларионович только хихикнул.

— Палена голыми руками не возьмешь: хитер. Еще неизвестно: то ли недоглядел заговора, то ли сам участвовал в нем. Павел Петрович зря уволил Аракчеева: тот был бы при нем как цепная собака! Охранял бы ценой своей жизни.

Екатерина Ильинична махнула рукой и вышла из комнаты. А Михаил Илларионович продолжал ходить из угла в угол, думая о случившемся.

…Еще не было девяти часов, когда Михаил Илларионович, спешно позавтракав и надев парадный мундир, направился в Зимний дворец. Мы ехали заранее, чтобы разузнать подробности «апоплексического удара». Новый адъютант Петр Петрович Коновницын остался за старшего во всех делах нашего общего хозяина. К Зимнему дворцу со всех сторон спешили приглашенные и неприглашенные, в экипажах и пешком. Ехавшие уже не боялись, что встретят на улице дозоры. Не боялись палок и обысков. Все безумства прежнего государя, казалось, испарились за одну ночь. Я с удивлением увидел, как дворянская молодежь уже сносит будки, ломает шлагбаумы. Караульные сами были рады помочь им. Весть о смерти неугодного никому царя мгновенно облетела Россию. На пересадочных станциях мчались гонцы во все стороны огромной империи.

Вот бы когда пригодилась глобальная связь, — мелькнуло у меня в голове, пока рассматривал из коляски, как сносят столбы ограждений. — Хотя бы тот же старомодный телеграф. Не предложить ли Кутузову? И тотчас оборвал себя. С ума сошел, корнет Довлатов? О каком, к чертям собачьим, телеграфе может быть речь, если не изобрели еще электричества? До Эдисона нам еще по истории, как рыть тоннель чайной ложкой до Китая.

А между тем площадь перед Зимним дворцом была сегодня похожа на потревоженный муравейник. Кареты, экипажи, коляски, кибитки курьеров, верховые лошади полицейских и ординарцев, столпились впритык друг к другу. К главному подъезду тянулась длинная вереница карет. Пришлось ждать очереди, медленно продвигаясь в толпе.

Над площадью висел немолчный гул голосов, слышались веселые возгласы, смех. Смерть царя не печалила народ.

К нам протиснулся Иван Ильич. Сразу выдал новость:

— Вот вам дополнение к слухам, что я уже рассказал вчера. Как оказалось позднее, из братьев Зубовых особенно отличился старший, Николай. Когда заговорщики, найдя императора Павла спрятавшимся за ширмой, на секунду растерялись, Николай Зубов ударил императора.

— Хм-м… — поделился мыслью Кутузов. — А ты знаешь, Ванечка, когда-то он первый принес Павлу императорскую корону. — Вздохнул, махнув рукой обреченно. — А теперь первым принес ему смерть.

— Так точно, — подтвердил Иван Ильич. — Следом за Николаем Зубовым на царя кинулся полковник Яшвиль. Мстил за то, что Павел огрел его на вахтпараде палкой. Представляешь, Михайло Ларионович? Просто за то, что государь шлепнул тому по макушке.

— А что потом?

— А потом бросились все. И пошло-поехало! — сказал, улыбаясь, Иван Ильич. — Но версий сейчас много. Все заговорщики укрылись на время, а рассказы ходят такие: якобы государь вечером после нашего приема перенес постель в малую комнату на первом этаже — ту, где теперь бюро хранят. Стал бояться, запираться изнутри.

— Он не без оснований боялся, — заметил Кутузов.

— Да. Дверь заговорщикам открыл офицер из дежурной смены. В замке тогда был Пален, Зубов, Панин, и Беннигсен — этот немец в нашей службе, человек прямой, но не жалостливый. Ворвались без объявления. Павел спал. Проснулся от топота. Попытался спрятаться — одни говорят, за камином, другие — за портьерой.

— А стража? — спросил я.

— Кто-то успел договориться заранее. Подкупили. Оставили проход.

Он помолчал, оббил сапог об угол коляски. К дворцу по-прежнему было не протолкнуться.

— Павел не кричал сначала, — продолжил Иван Ильич, отпуская своего денщика. — Молчал. Лишь потом, когда Беннигсен начал зачитывать текст отречения, Павел будто прозрел. Вцепился в обивку кресла, заорал: «Я — отец отечества! Что вы делаете!» Зубов в ярости ударил его табакеркой. В лоб. Павел упал, но дышал. Тогда один из них — не знаю точно кто — набросил пояс. Начали душить.

— Душить? — переспросил я.

— Поясом. А может, офицерским платком. Тут уж кто как передает. Версий много, а с течением времени будет еще дольше, Гриша. Все происходило быстро, как мне потом передали через третьи уши. Кто-то пытался вырвать руку, кто-то бил его в грудь. Но умер он тихо. Без сцены. Потом уложили тело на постель, будто инсульт.

Иван Ильич перевел взгляд на толпу у дворца. Я открыл дверцу, помогая хозяину выбраться из коляски.

— И вот, знаешь, Михайло Ларионыч, — подал ему руку друг. — Никто из них так и не дрогнул. Ни Пален, ни Панин, ни этот немец. Только Зубов, когда уходили, выронил трость. А потом наутро все обернулось как нельзя красиво: «апоплексический удар». Как у простолюдинов бывает от жары или водки.

— А что Александр?

— Его вызвали сразу после трагедии. Подвели к покойному отцу. Якобы кто-то сказал: «Смотри, государь, вот теперь ты на престоле!» Говорят, он бледнел, шатался, как на ветру. Он ведь не ожидал смерти. Только отречения. И теперь эта вина — будто осела на нем, как пыль после пожара. Оттереть невозможно.

— А заговорщики?

— Все целы. Молчат, будто в рот воды набрали. Ждут своего часа, когда Александр призовет их к себе.

У меня воспоминания выстроились в хронологическом порядке. А ведь верно. Не пройдет и три дня, как звезда братьев Зубовых вновь засияет на небосклоне.

Но на этот раз сияние будет иным — резким, холодным, почти ослепляющим. И кто знает, кого ослепит первым…