Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 13

Говорухин в смятении стал выискивать глазами сочувствующих. Ряды его сослуживцев как-то внезапно поредели. Ропот возмущений стоял гулом в помещении штаба.

— Поручик Ковалевский, будьте любезны, — поманил к себе дрожащим пальцем. — Внесите в протокол, что мне наглым образом было нанесено оскорбление. Поставите подпись?

— И не подумаю! — хохотнув, отвесил поклон честный поручик.

Все офицеры, столпившись вокруг нас, ожидали с интересом развязки. Слышались перешептывания:

— Дуэль, господа!

— Но они ведь запрещены во время военных действий!

— Ошибаетесь, ротмистр. Война прекратилась со взятием крепости.

— Порта мир подписала, господа. Теперь разгуляемся!

— Так что? Значит, дуэли теперь разрешат?

— Суворов не приветствует их.

Говорухин в панике искал хоть кого-то, кто мог подписаться под его жалобой. Никто не сомневался, что жалоба будет официальным образом отправлена вместе с доносом в Санкт-Петербург. А кому попадет в руки — никто не мог знать. Тайный покровитель доносчика был даже мне неизвестен — сколько я не пытался узнать. Не знал и Иван Ильич. Загадочный потакатель интриг был засекречен. Может, это был кто-то из ставки уже набирающего силу Платона Зубова — такого же мерзавца, последнего фаворита Екатерины? Тут мне память из истории ничего не выдавала. Таких доносчиков как майор Говорухин при особе Платона Зубова было не счесть.

— Кто из вас, господа, поможет составить жалобу? Моя честь подверглась клевете. Кто подпишет?

Офицерский корпус штаба Суворова стал отступать от Говорухина шаг за шагом. Вокруг майора образовалась пустота. Земляной пол под шатром штаб-палатки был истоптан сотней сапог, и теперь виднелись отчетливые следы: все они пошагово отступали в стороны от Говорухина.

— Признайтесь! — наседал Иван Ильич. — Имейте честь русского офицера государыни-матушки, признать за собой вину. Посылали янычарам план взятия крепости?

— Ваш долг, господин Говорухин! — послышалось роптание.

— Не посрамите мундир русский!

— Заявите прямо — дело рук моих, господа.

— Да он будет брехать.

— Гляньте, капитан, он трясется от страха.

Кругом раздавались смешки. Говорухин был посрамлен. Раздавлен. Уничтожен в глазах сослуживцев. Испепеленный гневными взглядами, поджав хвост как собака, он едва всхлипнул:

— Не признаю вины. Нет на мне греха супротив русской армии. Не посылал донесений туркам.

— А доносы во дворец императрицы? — донеслось из толпы.

— Я тоже видел, господа, как он посылал курьера в Петербург.

— А вы, ротмистр?

— Позволю заметить, что три дня назад мой адъютант видел, как от майора в столицу поскакал вестовой.

— И я видел.

— И я, господа.

Отовсюду раздавались гневные возгласы.

Говорухин стал пятиться к выходу. В глазах стоял страх унижения. Бросая на меня свирепые взгляды, он, тем не менее, трусил. Когда до двери оставалась пара шагов, и майор уже повернулся чтобы броситься прочь, выход ему преградил все тот же поручик Ковалевский. Будучи честным офицером, он пожелал, чтобы майор дал ответ моему вызову.

— Не так быстро, господин Говорухин. Вы приняли условия дуэли?

Тому ничего не оставалось делать, как просто кивнуть. Словно загнанный зверь он оскалил зубы, выразив негодование:

— Вы все здесь под Суворовым совсем обнаглели. Позволяете низшему чину оскорблять вышестоящих по рангу офицеров.

В рядах командиров зашумели. Послышалась ругань. Кто-то погрозил кулаком, кто-то схватился за шпагу. Раздались возгласы:

— Господа, а это уже нахальство! Нас обвиняют! Готов заменить адъютанта Кутузова в дуэли!

— Я тоже!

— Майор, я к вашим услугам! — выступил кто-то вперед.

— Довлатов, мы с тобой!

Видя, что дело принимает скверный оборот, Говорухин протиснулся мимо Ивана Ильича вперед, напоследок выкрикнув злобно:

— Я обо всем доложу куда надо!

— Не сомневаемся! — хохотнули из группы офицеров. — Поспешите, майор, а то курьер заждался.

Раздался взрыв веселья. Говорухин скрылся в полной ярости. Теперь я стал для него не просто личным врагом. Я публично нанес ему оскорбление. Я вызвал его на дуэль. Он бежал. Если кратко — мы стали смертельными врагами друг другу. Отныне я должен был каждый день думать о своей спине — не раздастся ли исподтишка выстрел? Не наткнусь ли на предательскую шпагу? Не упадет ли камень на голову со стен бастиона? Не преподнесет ли турчанка отравленное вино?

И вот, когда уже Говорухин покинул зал офицеров, как бы в довесок к столь неприятному факту, от стены отделился незамеченный никем подпоручик Дубинин. Во время всей перепалки он скрывался в тени. Отблески огня в походном камине не давали его разглядеть — да в ту сторону, в общем-то, никто не смотрел: все внимание было приковано к нам. Проводив взглядом скрывшегося бегством майора, я успел мельком рассмотреть лицо подпоручика. Оно показалось мне каким-то злорадным: не то хищным, не то предательски льстивым. О Дубинине отзывались нелицеприятно. Он был внесен в список подхалимов и прихлебателей еще при Потемкине. Офицеры сторонились его нудного общества. Покидая вслед за майором штаб офицеров, он, как мне показалось, одарил меня уничтожающим взглядом. И при этом заискивающе подмигнул. Так ведет себя шакал на тигриной тропе.

— Поздравляю, товарищ Довлатов, — в сердцах прошептал я сам себе. — Теперь у тебя целых два смертельных врага.

И тут же мысленно спросил: «А Дубинину-то этому, что я мог сделать»?

Однако, как покажут дальнейшие события, кое-что я все-таки ему сделал…

…

Суворов на следующий день отбыл в столицу. Провожали скромно. Никаких праздничных фейерверков, ни оркестров, ни фанфар. Невзрачного вида карета в сопровождении двух десятков гусар — вот и вся свита Суворова, покорителя Измаила. Командующий не любил праздной пышности. Сторонился триумфа и почестей. Был чужд льстивым речам подхалимов. В этом плане он отличался от Потемкина.

Проводив эскорт, Кутузов остался в крепости полновластным хозяином. Формальным образом я был теперь его заместителем. Так оно, в общем-то, и выходило. Адъютант — значит помощник. На меня навалилась сразу куча второстепенных обязанностей. Кутузов сам был слегка недоволен своей теперешней должностью. В обсуждениях текущих дел нередко вздыхал:

— Прежде всего, Гриша, нам надобно заняться восстановлением руин в городе. Артиллерия де Рибаса нанесла много урона. Вот этим ты и займешься в качестве моего заместителя.

Вздохнул.

— А мне, братец мой, помилуй бог, еще сколько дел надобно переделать. Трупы с улиц убрали. Склады с продуктами опечатали. Женский гарем сераскира распустили по домам. Тоннели в катакомбах закрыли, дабы не распространить полчища крыс. Теперь на очереди очистка колодцев, раздача провианта, перепись населения, открытие бань… — тут он выругался, вытерев платком слезящийся глаз. — Помилуй бог, чем приходится заниматься! Бани, трупы, гаремы, колодцы…

Повернулся к писарю:

— Пиши первый указ по Измаилу, Степан. Пишешь?

— Так точно.

— Как комендант крепости, повелеваю…

Дальше шли перечисления распорядка строительных работ с прочими техническими деталями. Слушать я не стал — и так знал по пунктам каждую мелочь. Вместо этого, пользуясь свободной минутой, предался размышлениям. Заварил чай. Спустился к себе в каморку. Зажег свечу, раскрыл походный блокнот, где записывал текущие события. Глазами пробежался по записям, датам. Взгляд уткнулся в давно забытый адрес. Волна теплой ностальгии хлынула душевным порывом.

А где сейчас Проша? Милая сестра милосердия Прасковья? Взяв ее адрес, я так ни разу и не написал ей письмо. Совершенно забыл о ее существовании. Чудная девушка, вероятно, ждала от меня любовных признаний, да, видать, так и не дождалась.

Точнее, нет. Где сейчас милая моему сердцу супруга? Как там дочка моя, милый мой человечек? Вот ведь парадокс природы: тело Григория Довлатова вспоминало Прасковью, а моя душа внутри тела вспоминала семью. Уже несколько лет по меркам этого времени, куда я попал, я не видел своих домочадцев. В реальном мире моего времени, там, по всей видимости, пронеслись часы и минуты, а здесь моя жизнь в теле адъютанта Кутузова растянулась на годы и годы. Старик Эйнштейн голову бы сломал, пытаясь осмыслить суть этого парадокса — чего уж говорить обо мне…

Перебрав в памяти кое-какие детали, я сделал новую пометку в блокноте. Обмакнув перо в чернила, дописал события последних дней:

' Измаил взят (число, месяц).

Кутузов назначен комендантом. Суворов отбыл в Санкт-Петербург. Я приступил к обязанностям помощника коменданта…'.

Немного подумав, дописал, вспомнив вчерашний конфликт в штабе офицеров:

« Необходимо взять на заметку подпоручика Дубинина. Вызов на дуэль Говорухина, я каким-то образом привлек его внимание к себе. Если он играет в этом деле неизвестную мне роль, нужно быть предельно с ним осторожным».

Конец записи. Обвел пером, поставив три восклицательных знака. Покусал кончик пера, подумал. Что я знаю о Дубинине? Попадался пару раз на глаза. Молод. Горяч. Льстивый прихлебатель при свите Потемкина. Еще там, у стен Очакова, за ним вился недобрый шлейф такого же доносчика. Уж не перегнули мы с Иваном Ильичем палку, обвинив Говорухина в сношениях с турками? Может, не майор, а этот Дубинин переслал лазутчикам крепости план атаки? Обладая такой нелицеприятной репутацией, Дубинин был способен на предательство.

А что? — спросил я сам себя. — Вполне возможно. Тогда все становится на свои места. Тогда очевидны оправдания майора, что он не причастен к серасирцам.

Дубинин, Дубинин, Дубинин…

Нужно непременно держать его в поле зрения. Как освободится Иван Ильич, сразу поспешу к нему. Обсудим. Обмозгуем. Примем меры. Кутузову докладывать пока ничего не буду — у него забот и без меня хватает.

Размышления прервал недовольный голос Прохора. Из прихожей донеслось бурчание:

— Его превосходительство господин Платов просят принять.

Загасив свечу и уложив блокнот под подушку, я поспешил навстречу гостю.

— Здорова, Григорий! — густым басом приветствовал атаман кавалерии. — Смотрю, ленточка блестит в сумраке — а это ты! — бросив взгляд на «солдатского Георгия», сгреб меня в охапку. С его приходом сразу посветлело на душе.

— Чайком угостишь? А то я только из лагеря. Отправлял караван пленных в столицу. Грузились на канонерки. Тыщи две отправил, не меньше. Императрице-матушке будет приятно видеть плененного врага.

Еще раз глянул на ленточку «солдатского Георгия». Потрепал по плечу:

— Как там наш Михайло Ларионыч?

— Удручен. Сидит над бумагами. Обложился документами. Печален.

— А вот мы его сейчас и развеем. Доложи, что я прибыл.

Усадив в кухне будущего легендарного генерала, я постучался в кабинет хозяина.

— Не тревожить! — раздался из-за двери уставший голос.

— Михайло Ларионыч, к вам Платов прибыл.

— Матвей Иванович? — повеселел сразу голос. — Проводи ко мне, Гриша. Я заканчиваю.

Когда Платов вошел в кабинет, в глаза бросился полный беспорядок, чего раньше с Кутузовым не было. Он всегда любил педантичность. Походный стол во время боевых действий ежедневно содержался в полном порядке. Сейчас же на нем царил настоящий хаос. Свитки, схемы, планы крепости свалены кучей вперемежку с другими документами. Два сломанных пера валялись на полу. Опустевшая чернильница лежала опрокинутой. Обложенный бумагами с ног до головы, Кутузов виновато пожал руку гостю:

— Видишь, Матвей Иванович, чем приходится теперь заниматься?

Голос был жалобным. Великий полководец явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Эх, судьбинушка! Помилуй бог, променял шпагу на перо с чернилами.

Мы с Платовым невольно рассмеялись. Жалобный тон и испачканная чернилами щека привела кавалериста в веселье.

— Вам бы атакой сейчас командовать, Михайло Ларионыч!

— А я об чем, милый мой Матвей Иванович! — оживился Кутузов. — Ну, какой из меня чиновник? Какой комендант? Мне бы бригадой командовать, или ротой на худой конец. А тут реестры, подписи, бумаги, картотеки… — безнадежно махнул он рукой. — Представляете, друзья? Мне приходится еще о женских гаремах думать — куда их расположить. Не все невольницы по домам отправились. И это я — командир славных егерей!

Удрученно опустившись на стул, он безвольно свесил руки. Единственный зрячий глаз выказывал уныние.

— А я вот как раз и решил вас немного развеять, ваше превосходительство, — подмигнув мне, заявил Платов, не скрывая улыбки.

— Снова баня? Так мы были давеча. А чем еще можно развеять себя в этих турецких стенах?

— Учения, Михаил Лариныч. Учения! Отбывший в столицу Александр Васильевич не позволял солдатам киснуть без дела.

— Так ведь и я не позволяю, голубчик! Правда, вот немного запутался во всех этих чертовых бумагах…

— Вот и кликнем командиров! — махнул рукой Платов. — Пусть играют сбор. Войска под стенами Измаила заскучали, предаваясь праздности. Как бы разложения не было в частях.

— А вот это дело, милейший голубчик! — еще больше оживился Кутузов. Смахнул со стола кипу бумаг. — Степан! Прохор! Кликните сюда двух писарей. Да им помогите. Пусть разберут всю эту чертову макулатуру. Смотреть тошно.

Повернулся ко мне, радостный, весь цветущий.

— Гриша, клич командиров. Пусть играют сбор батальонам. Решено! Завтра объявляю учения. А вам, Матвей Иванович, построить все полки кавалерии.

— Есть, ваше высокопревосходительство! — азартно озарился улыбкой будущий генерал. — Есть, построить кавалерию!

В доме засуетились. Хозяин вызвал второго адъютанта:

— Мы с Довлатовым отбываем в лагерь. Учения, братец мой. А ты, голубчик, уж не посрами мою честь комендантскую. Возлагаю на плечи твои всю техническую сторону вопроса. Теперь ты за старшего. Перебери документы. Разошли вестовых, куда надо. Прими прошения и послов. Отряди рабочие команды на разборы завалов. Контролируй все строительные работы — тебе и карты теперь в руки. Помощниками у тебя остаются Степан с Прохором. Еще привлеки ординарцев, посыльных — в общем, справишься?

— Так точно! — вытянулся в струну второй адъютант. — Не первый раз, Михайло Ларионыч. Не извольте беспокоиться — все будет в порядке. Кого надо, привлечем. Куда надо, пошлем. Где надо, начнем строить.

— Вот и отлично, голубчик. Аж камень с плеч. Ты не представляешь, от скольких хлопот вы меня избавляете!

Повеселев впервые за последние дни, Кутузов с радостью в голосе распорядился седлать коней. Прохор недовольно стал прибирать разбросанные бумаги. Второй адъютант тотчас стал давать указания. В прихожей выросли два ординарца, писари, вестовые. Дом огласился шумами голосов. Закипела работа. Кутузов, влезая в седло, оценил зрячим глазом рабочую суету:

— Надо же! Как быстро все завертелось. А я тут корпел над бумагами три ночи подряд…

Во все концы города помчались посыльные. Груня, домохозяйка, расчистила прихожую от хлама, ожидая посетителей. Многие занимали очередь с различными прошениями на имя коменданта, и теперь им представилась возможность. Второй адъютант резво взялся за свое дело. Писарь Степан стал вызывать по спискам прихожан. В доме настал рабочий день. Мы втроем, усевшись в седла, с лихим задором стегая коней, помчались к лагерю.

— Виват, виктория! — счастливым голосом кричал Кутузов, сбросив с себя волокитную бумажную работу.

Спеша за ним, подстегивая коней, мы с Платовым перемигивались озорными взглядами. Наш бравый полководец снова обрел тот вид, что ему полагался. Чиновник из него был никакой, а вот командиром он слыл легендарным.

— Виват Кутузову! — встретили его войска.

— Да здравствует Россия!

— Заждались вас, вашбродие!

— Кашу с мясом надоело хлебать!

Кутузов сиял от счастья.

— Все наверстаем, братцы мои! Устроим показуху и всей Европе и Порте и самому Петербургу!

Пришпорив коня, ворвался в расположение штаба. Сонные перепуганные писари высыпали из палаток. Кругом заиграли трубы. Забили барабаны. Взвились расчехленные флаги. Оркестр заиграл сбор. Весь русский лагерь пришел в движение. В глазах командиров, встретивших Кутузова едва ли не объятиями, читался настоящий восторг.

— С возвращением, Михайло Ларионыч!

— Заждались, ваше высокопревосходительство!

— Пожалуйте в штаб!

Кутузов соскочил с коня, отдав мне поводья.

— Карту, барабан вместо стола, вестовых ко мне! Играть полный сбор, господа! Как говаривала наша матушка-императрица — дадим звону Европе!

По всему лагерю загремели барабаны. Настал первый день учений. В толпе офицеров я приметил мелькнувшую спину Говорухина. За ним куда-то спешил подпоручик Дубинин.

Ну, вот вы и вместе, — мелькнуло у меня.