Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 7

Будучи уже его адъютантом, я заметил, что Кутузов привык быть в бою всегда впереди. Он и сегодня побежал вместе с первой шеренгой, звучно зовя за собой солдат. Бежать было трудно: правый глаз почти ничего не видел. Иван Ильич уговаривал генерала не торопиться — да куда уж там: мой хозяин был неумолим в своей храбрости.

Пушки усиленно молотили по Очакову крупными ядрами. Стоял запах гари и обожженного мяса. Турки загорались пляшущими факелами, а лошади заживо сгорали в бушующем пламени. Крик и ржанье перемешались между собой. Артиллерия так удачно пристрелялась, что уже в нескольких местах города горели дома с пороховыми складами. Один из них взлетел на воздух с оглушительным взрывом. Столб пламени и густого дыма на минуту затмил ясное, морозное солнце, только что вставшее над степью. С моря вторили пушки русского флота, обстреливая неприступный каменный форт. Замолчала гарнизонная батарея, которую атаковала соседняя колонна Ивана Ильича. Атака егерей и астраханских гренадеров была так стремительна, что передовые турецкие укрепления были смяты вчистую. Солдаты пробивались штыками сквозь лавины турецких сабель. Слышались крики:

— Алла!

— Ура-а!

А кто был где — один бог разберет. Смешались в кучу каски, чалмы, киверы, шпаги. Сверкали искривленные сабли. Свистели пули. Грохотали раскаты взрывов. Конница давила пехоту. Ручьи крови заполняли рвы, где прежде стояла замерзшая вода. Михаил Илларионович вместе со мной очутился внутри турецкого ретраншемента. Егеря, пробивая штыками дорогу, продвигались все дальше: теперь уже не было холодно никому.

— Гриша! Хватай знамя, водрузи его на башне! — он остановился передохнуть: бежал слишком быстро, устал. Мороз и не думал уменьшаться, а со лба у него катил пот.

Турки защищали башню минарета особенно фанатично. Взяв десять егерей, я пробил себе дорогу, рубя шпагой вправо и влево. Солдаты кололи штыками, палили из ружей. Всюду валялись убитые, стонали раненые. К дверям минарета мы пробились сквозь горы трупов. Интересно, что все это время, пока две армии рубились друг с другом, с башни не переставал выть муэдзин, вещая над крепостью исламскую молитву. Защищали минарет с остервенением. Я вспорол живот фанатичному турку. Срубил половину руки второму. Всадил пулю третьему. Вокруг меня дрались наши солдаты. Пробились к площадке башни. Муэдзин спрятался в нише — его мы не тронули.

— Ур-ра-а!!! — разнеслось над крепостью вместо исламской молитвы. — Россия! Очаков наш!

Водрузив знамя, я глянул вниз. На земле валялись сотни трупов. Когда спустился назад и подбежал к Кутузову, он ужаснулся их непривычному виду. На сильном морозе кровь запеклась, как сургуч. А на лицах убитых застыла последняя страшная гримаса, в которой соединились боль, ужас, отчаяние. На лицах убитых были оскалы улыбок. Погибая, они восхваляли своего визиря.

В штурме участвовала вся армия Потемкина — рядовые и командиры. Бой перекинулся в самый город Очаков, в его тесные, узкие улочки. Враг был сломлен. Раздавлен. Избит. Но не сдавался. Здесь и там рвались мины. Гренадеры теряли много людей. Русские с еще большим рвением выбивали турок из переулков, улиц, домов. Штурм оказался более стремительным и яростным, чем можно было предполагать: он длился лишь час пятнадцать минут. Я засек это мысленно. После того, как было водружено знамя России, я неотлучно был подле начальника. Михаил Илларионович очищал с егерями последние дома на большой площади. Он командовал, стоя под той самой мечетью. От других батальонов подбегали с докладами ординарцы. Сюда же вели и турецких пленных. Развернули первые палатки. В кучу согнали женщин, детей, стариков. Рыночная площадь огласилась плачем и криком. Турецкие женщины визжали, кусались, не даваясь в руки русским солдатам. Иные фанатично вспарывали себе вены. Одна смуглая турчанка пронесла под платьем мину — там и взорвалась вместе с ней. Раненых пришлось относить к обозу. Кругом стояла суматоха, граничащая с паникой. Кутузов послал меня успокоить гражданских людей. Кое-как я объяснил им на пальцах, показывая жестами, что им не грозит никакой опасности.

— Русский солдат воюет только с гарнизоном, но никак не с мирными жителями, — пояснял я, а кто-то из пленных переводчиков переводил им по-турецки.

Привели других пленных. Среди группы турецких командиров оказался небольшой человек с рыжей остроконечной бородкой. На голове у него была зеленая чалма.

Михаил Илларионович догадался, что это сам сераскир. Невзрачный, худощавый Гуссейн-паша был больше похож на торговца, чем на твердого и упорного сераскира.

Кутузов приказал мне окружить пленных военачальников цепью охранников.

Раздалось громовое «Ур-ра-а!!!». На площадь, заваленную трупами турок и русских, усеянную битым стеклом и выброшенным из домов имуществом, въехал победитель — князь Потемкин.

Михаил Илларионович пошел навстречу главнокомандующему, которого окружала свита генералов и прочих военных чиновников. Я краем глаза заметил, что в самом хвосте, затерявшись среди светских офицеров, не участвовавших в битве, маячит силуэт Говорухина. Значит, он тоже не принимал участия в бое. Напрасно я боялся за свою спину. Этот трусливый подлец отсиделся в штабе, дождавшись, когда можно будет въехать в город после кровопролитной атаки.

Кутузов доложил, что пленили самого сераскира Гуссейна-пашу.

— Где он? — оглянулся Потемкин.

— А вот, ваше сиятельство, в зеленой чалме, — указал Кутузов.

Потемкин подъехал к группе пленных. Закричал в гневе:

— Твоему упрямству мы обязаны таким изобилием трупов! Ты безмозглый фанатик! Мог бы спасти кучу народа!

Один из приближенных сераскира тотчас перевел.

— Останови реку своих упреков, — ответил Гуссейн-паша. — Я исполнил свой долг, как ты свой. Судьба решила в твою пользу. Так угодно аллаху! — и презрительно отвернулся в сторону.

Офицер-толмач, ехавший позади главнокомандующего, перевел ему эти горделивые слова сераскира. Взбешенный Потемкин ударил нагайкой коня и помчался в узкую улочку, из которой доносились крики сражающихся. Тянуло гарью и дымом близкого пожара. Рвались пороховые склады. Всюду ржали раненые кони. Хлебный магазин был окружен цепью охраны. Кутузов распорядился сделать опись запасов. Я приступил к обязанностям. Предстояло раздать продукты мирному населению, накормив при этом и наших солдат.

— Гриша, позаботься! — крикнул Кутузов, направляя лошадь вслед за Потемкиным. В хвосте его свиты я снова увидел фигуру Говорухина. Этот злой ангел, похоже, преследует меня с самого начала моего пребывания в теле Довлатова.

Между тем турецкая крепость пала. Подогнали кухни. Связали оставшихся пленных. Принялись разбирать завалы взрывов. Санитарные части перевязывали раненых. Хоронили убитых. К концу дня крепость Очаков перешла в наши руки. Как выяснится позднее в истории, обрадованная Екатерина Вторя даже написала по этому поводу:

О пали, пали с звуком, с треском

Пешец и всадник, конь и флот,

И сам, со громким верных плеском,

Очаков, силы их оплот!

Потемкин стал героем. Кутузова впервые приметила вся Европа. А я был частью его начинающегося триумфа.

Когда отгремели фанфары победы и солдатам раздали вино с мясом, ко мне подошел Иван Ильич.

— Григорий, а не ты ли имел зуб на секунд-майора Говорухина?

— Имел. Имею. И буду иметь. А что?

— Да, просто он обмолвился своему ординарцу, что уложит тебя одним выстрелом, если дело коснется дуэли. А тот ординарец поделился с моим. Так до меня и дошел ваш конфликт. Что думаешь делать?

— Дуэли здесь на фронте запрещены. Дождусь, когда Михаила Илларионовича отправят в столицу. Туда же с Потемкиным в свите уедет и Говорухин. Вот там мы и встретимся.

— Хм-м… Забавно. А Кутузов знает, что у вас назначена дуэль?

— Знает. Но не приветствует.

— Хорошо. Поставь меня в известность, когда будет намечаться событие. Чем смогу — помогу.

— Спасибо, Иван Ильич. Право, не берите в голову. Говорухин не стоит вашего внимания.

— Это мы еще посмотрим, — загадочно молвил приятель моего хозяина. — Сдается мне, что этот майор тот еще подлец!

Фигура Говорухина снова мелькнула в хвосте свиты Потемкина. Мне показалось, что он даже обернулся, выискивая меня взглядом среди суматохи. Погрозил пистолетом? Скорчил ехидную мину? Или просто показалось?

Прошло время. В моем реальном мире проходили мгновения. Здесь же, куда я попал в тело Григория Довлатова, месяцы сменяли друг друга, образуя года.

Суворов и Кутузов, оба небольшие, но Суворов — худощавый и подвижный, а Кутузов — полный и неторопливый, стояли с командирами у ярко горевшего костра. Генерал-аншеф Суворов дал егерям получасовой отдых: они хорошо поработали, изображая штурм неприступного Измаила.

Самая сильная турецкая крепость на Дунае лежала сейчас вот тут, у меня впереди, верстах в пяти на восток. Ночная темнота скрывала ее очертания. Высокие стены и глубокие рвы можно было разглядеть в зрительную трубу. За эти дни, что прошли после победы в Очакове, я уже подумывал предложить Кутузову свою схему бинокля двадцатого века. Об усовершенствовании оружия я тоже подумывал, но рисковать было рано. Кутузов еще не обладал той безграничной властью, что придет к нему, когда он сам станет фельдмаршалом. Вот тогда, в канун Бородинской битвы, я, возможно, и рискну предложить ему военные разработки своего времени. А пока остановимся на бинокле, сказал я себе. Невинная вроде бы технология. Однако даст первые преимущества. Так и поступил. Вспомнил строение корпуса. Нашел подходящие линзы, а вместе с ними и двух умельцев на все руки. Вместо пластиковой оболочки применили тот материал, из которого изготавливались подзорные трубы. По сути, я просто соединил несколько линз, придав им форму двух окуляров. Теперь можно было осматривать местность двумя глазами. Преподнес разработку хозяину. По этому поводу он пошутил:

— У меня-то и один глаз не приспособлен к трубе. А ты сразу на два глаза сделал.

Этого я не учел. Сконфузился. Действительно, как это я дал маху, совершенно не приняв во внимание его ранение?

— Ничего, Гришка! — похлопал он по плечу. — Вещь очень полезная. Даже весьма. Не знал, что ты у меня обладаешь такими учеными знаниями. Отдадим на первых порах, хм-м… — он задумался, вертя в руках диковинный прибор, — отдадим… ну, хотя бы Александру Васильевичу. А я пока буду приспосабливаться. Выходит, ты у меня еще инженер? Сможешь и другое что-нибудь изобрести?

— Попробую, Михайло Ларионыч, — скрыл я улыбку. Изобрести я смогу сотни вещей двадцатого века, ссылаясь на свою память. Вот только разработать их в техническом плане мне представлялось запутанным. Внешний вид того или иного оружия, прибора, предметов бытовой техники, я, положим, знал — помнил на вид. Но вот что внутри, какая начинка — тут нужны были специалисты узкого профиля. А я ведь просто мастер-станочник завода — там, в своем измерении. Скажем, предложи я Кутузову… ну, например, простейший автомат Калашникова — сколько из него можно было бы уложить неприятелей одной очередью! Сколько бы жизней русским солдатам сохранил один простой автомат. Другой вопрос — внешний вид я знал, но саму внутреннюю сборку не помнил. Это была одна из причин, по которым я не мог предложить Кутузову разработки двадцатого века. Повторюсь — внешний вид мне был знаком, а конструкцию я не знал. В общем, остановился пока на простейшем бинокле.

На мое удивление, Суворов обрадовался подарку. Долго осматривал местность в новый прибор.

По его приказу в придунайской степи был вырыт ров: почти такой же, как в Измаиле. Здесь каждую ночь оба полководца лично обучали войска, как штурмовать турецкую крепость. Учили забрасывать рвы фашинами, минировать, а затем по лестницам быстро карабкаться наверх. Там, на валу вместо турок стояли соломенные чучела. Их надо было колоть штыком, рубить саблей, попадать в мишень из ружья.

Генералы Суворова удивлялись: зачем самому командующему, почтенному человеку, заниматься таким бесполезным делом? Любой старый капрал мог показать, как надо влезать на стены!

— Добрейший сударь, — отвечал на это Суворов, — мне, прежде всего, важен солдат, который умеет в бою все: и на стены влезть, и штыком уколоть, и врага подстрелить.

Михаил Илларионович считал, что Суворов прав: вложить в это обучение столько задора мог только он один.

Я сверился со своими записями, которые тайком вел от хозяина.

Война с Турцией тянулась уже четвертый год. После падения Очакова турки были разбиты при Фокшанах и Рымнике. В обеих битвах участвовал и я в качестве все того же Григория Довлатова. Был всегда рядом с Кутузовым. Моя дуэль с Говорухиным откладывалась, так как ни он, ни я не побывали после Очакова в Петербурге. Говорухин и сейчас был где-то тут, рядом, в войсках. На глаза пока не попадался, но я знал по разговорам — секунд-майор все так же продолжает слать доносы в столицу.

А между тем у турок не хватало средств на войну, но они не хотели мириться. Султан надеялся на помощь европейских держав. Он велел казнить каждого защитника Измаила, если и эта сильная крепость сдастся русским. На Измаил в Порте очень надеялись. Константинополь видел в нем свой оплот на море. Он был удобно расположен — на возвышенности, спускающейся к Дунаю крутыми обрывами. Турки согнали к нему тысячи невольников, которые сделали семь бастионов с каменными башнями, вырыли ров. Часть рва была наполнена водой. Измаил имел двести орудий разных калибров. У его стен оказалась армия в сорок тысяч сабель, снабженная достаточным количеством продуктовых обозов.

Разгромив османцев и покончив с мелкими крепостями на Дунае, мы подошли к Измаилу. Здесь находились войска Суворова, Кутузова и флотилия Осипа де Рибаса. Наши армии обложили Измаил, ожидая, что турки, устрашенные когда-то сдачей Очакова, капитулируют. Но крепость была неприступна. Кроме того, опять приближалась зима. Солдаты, жившие под открытым небом, сильно страдали от холода. Недостаток провианта ощутимо сказывался на всевозможных болезнях. Восемь месяцев не получали жалованья. Стали скучать. Генералы решили: осаду крепости — снять.

В Петербург пошли доносы от Говорухина. Не знаю, в чьи руки они попали, но стало известно: Екатерина решила испробовать последнее средство — поручить штурм Измаила Суворову.

Недолго думая, рвясь, загоняя коней, Суворов прискакал к Измаилу. Вот тогда-то в русском лагере вновь ожило веселье. С приездом столь неординарного командира вернулась утраченная бодрость, вернулась вера в победу. Гренадеры, гусары, уланы, четыре недели окоченевшие в холоде, знали: этот полководец долго тянуть не станет.

На совете с Кутузовым, где я присутствовал в качестве стенографиста, они так и решил: брать Измаил, пока не грянула зима. Взять немедленно, но подготовиться к штурму как следует.

С этих пор Михаил Илларионович не жалел себя, не жалел трудов, спешил обучить, подготовить солдат к небывалому штурму.

Я находился подле него. Здесь, на учениях, он все изображал сам: показывал, как спутывать ноги внизу и как колоть турка в живот. Хоть и был немного тучноватым для своего возраста, он, тем не менее, старался показать себя прытким, как и Суворов. Не всегда выходило, но было забавно смотреть на его усердия. Потом я перед сном наливал ему таз горячей воды, и он парил ноги. Уже тогда они опухали — это я знал из истории. Сам же Суворов по вечерам несколько раз быстро и ловко влезал в темноте по шаткой лестнице на крутой вал. Кричал сверху:

— Ура! За Россию-матушку, братцы! — и колол шпагой чучела, изображавшие турок.

Мне было видно — Суворов в шестьдесят был легче и проворнее, чем Кутузов в сорок пять. Ну, что тут поделаешь… Каждому уготована своя судьба.

Пользуясь краткой передышкой, я подал Суворову бинокль. Окружавшие его генералы с изумлением смотрели, как он приставил к глазам диковинную вещицу. А он, между тем, минуту посушив у костра пропотевший мундир, снова сорвался: пошел ходить от одной группы солдат к другой — проверять отдыхающих.

— Спи-спи, не вставай. Солдату нужен сытый желудок и крепкий сон. Тогда победим.

Разговаривал, шутил, подбадривал.

Короткий отдых быстро закончился. Неугомонный генерал-аншеф вновь стал учить:

— Бросай фашины, спускайся в ров! Ставь лестницы. Помогай другу. Лети через стену на вал! Ударь в штыки, коли, гони, бери в плен!

В гуще офицеров я увидел ехидную улыбку Говорухина. Наконец ты мне попался, скрыл я улыбку. Он махнул мне рукой. Погрозил пистолетом? Тогда я готов. Не буду больше ждать, когда оба попадем в Петербург. Тем более намечается штурм, а этот подлец мог запросто выстрелить в спину.

Поправив для надежности шпагу, я решительно направился к нему.

Говорухин стоял неподалеку от генералов, лениво переговариваясь с каким-то молоденьким поручиком, словно нарочно стараясь казаться беззаботным. Но стоило мне подойти ближе, как он обернулся — и в его холодных, выцветших глазах я заметил то самое: вызов.

— Ну что, Довлатов? — прошипел он, чуть склонившись ко мне. — Всё ещё таишь обиду?

Я кивнул. В ответ он усмехнулся — и медленно, очень медленно, вытащил из-за пояса тонкий перчаточный кинжал.

— Тогда после учений. За амбарами. Без свидетелей. Или ты, может, передумал?

В этот момент Суворов закричал где-то позади:

— В рвы! Фашины на стены! Через полчаса пробный штурм!

Говорухин сунул кинжал за пояс, сжал мои пальцы в крепком, как кандалы, рукопожатии и исчез в толпе.

Я остался стоять, глядя ему вслед. Сердце колотилось. Где-то впереди начиналась генеральная репетиция великой атаки, но я знал: моя собственная битва тоже когда-то начнется. И закончится либо его смертью, либо моей.