Золотая долина

9. Кусочек белизны

Она зашла в низкие неширокие ворота и прошла по гулкому мощёному коридору внутрь двора, выложенного тёсаным камнем, на котором от старости вытерлись хорошо заметные дорожки в тех местах, где двор чаще всего пересекали.

– Добрый день! – окликнула её от летнего очага невысокая крепкая женщина. – Кого ищешь?

– Здравствуй! Отец мне сказал, что в вашем дворе есть щенки.

– А, так ты дочь Лали и Або? Меня зовут Калди. Как мама? Ей стало лучше?

– Сегодня она улыбалась.

– Ну хорошо, хорошо. – Калди отряхнула руки, испачканные по локоть в муке, о передник. – Пошли со мной. Я на днях просила передать Або, что он может прислать кого-то из детей за щенком, видимо, моя просьба летела на крыльях ветра. Вот бы слова так быстро долетали до ушей моих дворовых, когда я их прошу о чём-то.

Аяна улыбнулась. Калди ворчала шутливо и беззлобно, почти как Сола, когда младшие донимали её.

В небольшой конюшне было светло. Некрупная рыжая лошадка потянулась к Калди из денника, и та мимоходом почесала ей нос, оставив на шерсти немного муки.

За кучей сена в углу возились шесть крупных мохнатых щенят, а в углу спокойно лежала их мать.

– Вот. Им почти три месяца. Три кобеля и три суки. Я не знала, что у Ачу течка, иначе бы держала кобеля подальше, – удручённо покачала головой Калди. – Муж не расстроился, конечно, ему-то любая собака годится. Но Або говорил, что хочет собаку для охоты. Не знаю, не знаю. Мать-то у них отличная, а вот папаша…

Всем своим видом она выражала неодобрение.

– О, а вот и он пожаловал!

Аяна обернулась и увидела, как по проходу мимо денника к ней движется кто-то похожий на огромный сугроб с умной мордой и черными глазами и носом. И как-то сразу она поняла, почему муж Калди выменял этого пса у оленеводов-сакихите. Пёс был белым, насколько это было возможно осенью после пробежки в полях, и напоминал то ли снег, то ли облако, то ли отбелённую кудель. Аяна никогда до этого не видела собак сакихите и теперь была совершенно очарована.

Сугроб дружелюбно приблизился к ней и обнюхал, потом подбежал к Калди и сел у её ног, преданно глядя в глаза и ритмично разметая пушистым белым хвостом солому и пыль.

– Тьфу ты, опять грязный! – Калди пошарила в одном из карманов слегка захватанного передника, вытащила полоску вяленого мяса и вытянула руку вперёд.

Пёс взметнулся в воздух, клацнули блестящие белые зубы, а мгновение спустя он уже сидел на том же месте, хвост вилял по полу, цепляя соломинки.

– Ты смотри, что делается. Олунну, всё, хватит, кыш отсюда, кыш!

Пёс внимательно посмотрел на неё, наклонив голову набок, но она была непреклонна, и он встал и со слегка обиженным видом выбежал во двор.

– А имя-то какое. Олунну! Разве так собак называют? Я ещё пыталась переучить на наше, подходящее, но, представляешь, откликается только на это. И вечно грязный! Отмоешь его, через некоторое время глянь – снова извазюкался!

Аяна еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Калди, оказывается, ничем не отличалась от мужа с его страстью к собакам. Ей прежде ещё не встречался человек, который мыл бы собаку ради белоснежного цвета шерсти.

– Иди, выбирай пока, а я проверю свою стряпню, – сказала Калди. – Только смотри, вон тот, толстый, обещан.

Она оправила передник и удалилась.

Аяна повернулась к щенкам и присела на корточки. От матери они явно взяли длину ног, от отца – густоту шерсти. Окрас у четырёх из них, включая упомянутого толстого, был в мать, трёхцветный, а двое были белыми. Аяна колебалась, но тут один из белых щенков подошёл к ней и радостно начал облизывать лицо и хватать за пальцы острыми молочными зубками. Она подняла его и пошла к Калди.

– Это кобель, – определила Калди с одного взгляда. – Вторая белая помельче, а этот будет большим, не ниже девяти ладоней. У него костяк, как у отца Ачу, а тот был очень большим для гончей.

– Я возьму его. Спасибо, Калди. Приходи к нам, если что-то понадобится!

– Хорошо. Заеду как-нибудь навестить твоих родителей, – махнула рукой Калди, возвращаясь к очагу.

Аяна нашла взглядом проход, ведущий во двор олем Ораи, и направилась к нему.

Двор олем Ораи был гулким и просторным, его отличало от большинства других дворов то, что в окнах второго этажа были толстые рамы с двойными стёклами. Там кроме летних спален находились утеплённые помещения, в которых зимой в не самые морозные дни можно было долго работать, не зажигая свечей и светильников. Если вышивка во дворе Аяны была не основной работой, а скорее дополнением к ткачеству и шитью, то олем Ораи в своём дворе занималась как раз украшением платья, занавесок, покрывал, подушек и даже обуви и сумок, тогда как за шитьё бралась гораздо реже.

Около сарая стояла двухколёсная тележка, принадлежавшая олем Ати. Её смирный низкорослый гнедой мерин, привязанный у корыта с водой, дремал стоя. Аяна поднялась на второй этаж, по пути встретив несколько правнучек олем, и осторожно постучала в дверь мастерской.

– Заходи! – позвала олем Ораи. – О, это ты, Аяна, моя девочка. Ты принесла мне выбеленные холсты?

Она прищурилась, вытягивая шею и пытаясь рассмотреть, что же держала в руках её гостья, и Аяна рассмеялась.

– Нет, олем, это наша новая собака!

– А, это, видимо, отпрыск белого любимчика Калди. Он похож на белёную ткань. – Олем наконец нашарила рукой очки и водрузила их на переносицу. – Теперь и мои волосы стали такими же белыми. Отпусти его на пол, пусть бегает. Если он испачкает пол, я позову кого-нибудь прибраться. Смотри, Ати, Аяна принесла нам немного снега с вершины горы, и у этого снега очень умные глаза.

Олем Ати сидела в широком кресле на овечьей шкуре, кто-то из внучек Ораи пристроил на поручнях мисочки с угощениями. Рядом на столе стояла большая кружка тёплого молока с мёдом. Олем лакомилась сдобной лепёшкой, разламывая её и размачивая в кружке.

– Как чувствует себя мама? – спросила она, подзывая щенка и угощая его кусочком.

– Сегодня она улыбалась. Но вы же знаете, как это бывает. Её настроение очень переменчиво.

– А мы тут как раз говорили о ней, когда ты пришла.

Олем Ораи наблюдала, как пушистое белое облачко бегает по комнате. За станком у окна сидела Асагни, одна из её правнучек, и ткала. Щенок поставил передние лапы к ней на колени, а девушка чесала ему уши.

– Аяна, скажи, а Нэни выбрала, за кого пойдёт замуж? – Ати вытерла рот платочком и повернулась к Аяне. – Рет или Миир?

– Я думаю, что это будет Миир, олем. Он вчера вечером сидел у нас, и мне показалось, что он сейчас накинется на Нэни. Он глядел на неё, как голодный смотрит на кусок хлеба.

Обе олем рассмеялись, потом Ати сказала, обращаясь к Ораи:

– Я же говорила, что эта девочка достаточно умна. Рет прекрасный парень, но этого для нашей страстной Нэни недостаточно. А вот Миир уравновесит её.

Ораи кивнула. Она помолчала, разгладила на коленях складки длинного кафтана своими пятнистыми пальцами с крупными суставами и аккуратными ногтями. Потом прямо посмотрела на Аяну.

– Милая, ты должна знать. Мы хотели, чтобы твоя мама стала следующей олем.

Аяна растерялась.

– Но как же ты, олем Ораи?

– Милая, мне уже восемьдесят лет. Кто знает, когда я покину этот мир. Если бы твоей маме не было так плохо, она бы уже этим летом стала олем. Конечно, её внук ещё не родился, но это неважно. Традиции – не закон, а лишь направление. Ати говорит, что то, чем болеет твоя мама, либо пройдёт к началу зимы, либо не пройдёт уже никогда. Мы надеемся на первое.

Ати кивнула, подтверждая слова подруги.

– Девочка моя, твоя мама была так близко к миру духов, что самые злые из них проникли в её голову и теперь не дают покоя её мыслям. – Ати помешивала длинной соломинкой своё молоко. – Она не видит ни в чем смысла, так как эти духи твердят в её голове, что она всё равно рано или поздно отправится к ним. Видишь ли, они отравляют её каждую минуту, и когда ей плохо, она боится, что это духи приступили к исполнению своих угроз. А когда хорошо, они просыпаются и начинают внушать ей, что это ненадолго. Что всё хорошее, что есть в её жизни, не имеет никакого значения, потому что в конце концов исчезнет вместе с ней. Когда она потеряла ребёнка восемь лет назад, она была ещё молода и смогла выгнать духов и своей головы. Теперь же она боится любить малыша, потому что, побывав на пороге туманной долины духов, люди часто начинают бояться любить кого-то. Я много раз говорила с ней. Теперь она либо научится мириться с тем, что говорят ей духи, либо сдастся, и её душа совсем погрузится в темноту.

Она замолчала, глядя, как по лицу Аяны катятся слёзы.

– Передавай маме привет. Я заеду, пока ты будешь на болотах. Хочу до первых холодов проведать всех, кого смогу. Мне, конечно, не восемьдесят, а всего-то семьдесят шесть, но кто знает, когда моим дням суждено закончиться.

– Милая, передай маме мои слова. Пусть знает, что я хочу видеть её нашей олем, – кивнула Аяне олем Ораи.

Аяна вежливо поклонилась и пошла забирать щенка. Асагни понравилась ему, он устроился у неё в ногах и грыз ножку станка. Аяна взглянула на то, что ткала девушка, подняла глаза и встретила её радостный, лучистый взгляд. На станке были закреплены нити, и ряды утка уже начинали складываться в мелкий рисунок шириной ровно в один па.

Асагни радостно закивала в ответ на вопросительный взгляд Аяны, и та положила руку на её плечо, поздравляя без слов. Асагни растроганно прикусила губу и накрыла её руку своей ладонью, улыбаясь.

Домой Аяна возвращалась с ощущением тепла в сердце и предвкушением чего-то приятного. Щенок прыгал и резвился на длинном шнурке рядом с ней. Солнце светило в спину, и она забавлялась, высоко поднимая ноги и наблюдая, как меняется при этом её тень. Слова олем Ати, что тоска мамы может никогда не пройти, спрятались где-то на дне её мыслей, как взбаламученный ил постепенно опускается на дно ручья, а все остальные чувства были прозрачными и чистыми, как ключевая вода.