Золотая долина

3. Белая птица

Аяна кивнула, грустнея, как всегда теперь случалось, когда она думала о маме. Весной мама родила маленького брата, хотя думала, что Тилеми будет её последним ребёнком – потому и дала ей имя, которое означало «младшенькая». Перед родами у неё постоянно болела голова, отекали руки, ноги и даже лицо, она не могла работать за станком из-за постоянно мелькавших перед глазами «мушек». Только благодаря тётке Соле и олем Нети мама выжила, когда внезапно после родов у неё начались судороги. Женщины тогда через соломинку вливали ей в рот настойки трав, а потом несколько дней по очереди дежурили у её постели, опасаясь повторения «родильной корчи».

Лето прошло, наступила осень, а мама все никак не могла оправиться от произошедшего. Сильно постарела и осунулась, волосы на висках засеребрились. Она перебралась в комнату на первом этаже и теперь по несколько дней подряд могла лежать и плакать, даже не выходя к очагу поесть. Отец в такие дни приносил ей еду в постель и долго молча сидел рядом, гладя по голове.

Младший брат, Вайд, несмотря ни на что, родился довольно крепким, но от его крика мама тоже начинала плакать, съёжившись и сжав голову руками, и Аяне было мучительно больно и страшно смотреть на это.

Иногда случались хорошие дни, и тогда мама на рассвете спускалась в купальню, расчёсывала и мыла свои длинные гладкие волосы. Потом она приходила к летнему очагу и помогала готовить тётке Соле или Маре, которая с мужем и ребёнком переселилась в их двор пару лет назад. Мама садилась за шитьё или вышивку в мастерской, иногда даже смеялась вместе со всеми, но очень быстро уставала – у неё начинала болеть голова. Тогда она спускалась в свою комнату, глухо закрывала окно ставнями и плакала, отвернувшись к стене.

Мара говорила, что была маленькой, когда её мама родила братика и тоже затосковала, да так, что однажды в начале зимы ушла из дому к реке в одной рубашке; её нашли по следам, которые она оставляла на снегу босыми ногами. Но было слишком поздно, – речные духи уже забрали её душу. Она так и не сказала больше ни слова, к вечеру начала кашлять, а лекарства, которые ей пытались влить в рот, выплёвывала. Через день у неё начался жар, а через четыре она ушла в страну духов. Маленького брата выкормила тётя, а Мара почти не помнила маминого лица. Она помнила только тёплые и нежные полные руки, а ещё пелену пепельных волос, которая отгораживала её от всего остального мира, когда мама наклонялась её обнять.

Все, включая отца, боялись, что мама тоже вот так однажды уйдёт к реке, поэтому к ней постоянно заходили женщины из ближайших дворов, когда не заняты были летней работой. А ещё на своей маленькой повозке приезжала олем Ати и пыталась тихими и ласковыми словами прогнать тот туман из головы мамы, который постоянно слезами выливался из её глаз. Ати пела ей нежные песни и говорила о том, как маму любят, как много она умеет делать и сколько всего она может передать своим детям, и мама на время будто оживала. Но олем не могла приезжать часто – она была очень стара, и, кроме мамы, ездила во дворы других людей. Тех, кто потерял своих детей, лишился родителей, кто внезапно заболел или в чью голову духи принесли черные, тоскливые мысли.

Аяна тоже хотела бы научиться подбирать такие тихие, нежные слова, чтобы мама перестала плакать. Она постучала в дверь маминой комнаты, и, не услышав ответа, слегка надавила ладонью на крашеные доски.

Мама проснулась давно, но лежала на смятой постели, глядя в стену. Аяна тихо подошла и присела на край кровати.

– Мы едем сегодня на поле. Роса стала совсем холодной. Если опоздать, власка сгниёт. – Аяна помолчала, ожидая ответа, но его не было. – Помнишь, ты мне рассказывала: недолежит, руки расцарапает, перележит – в гниль превратится…

Мама вдруг рывком села и притянула её к себе, так же, как с утра сама Аяна подхватила сонного Шоша.

– Айи, какая же ты у меня уже взрослая. Ты такая умница, такая красавица! Прости меня… прости! – Из её глаз хлынули слёзы. – Я просто не могу! Прости меня!

Аяна разрыдалась, обнимая маму. Она не знала, как помочь, что сказать, что сделать. Горечь застилала глаза, белая-белая птица над морем надрывно кричала, терзая сердце. Слёзы текли, а внутри, где-то в груди, билось то, что невозможно было выразить словами.

Они сидели так какое-то время, потом мамины руки обмякли. Она отстранилась и опустила голову.

– Мама, ты поела? – Аяна вытерла мокрые щёки, скользнула взглядом по маминым рукам, по голубым венам, отчётливо видимым под бледной нежной кожей. – Тебе принести каши? Лепёшку? Может быть, ты хочешь чего-нибудь?

– Не надо. Я сама схожу к очагу. – Голос был тусклый и блёклый, как утро в середине предзимья.

Дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату неторопливо вошёл Шош. Подёргивая пушистым кончиком хвоста, он подошёл к ногам Аяны и потёрся об них. Потом примерился, в один ловкий и мощный прыжок вскочил на мамины колени, устроился там поудобнее и принялся вылизывать свой пышный меховой воротник. Кончики длинных прядок застревали у него во рту, и он дёргал головой в сторону и высовывал язык, пытаясь избавиться от них.

– Иди. Сейчас Мара принесёт ребёнка. Потом Сола придёт ко мне, – сказала мама напряжённо, глядя в пол.

Шош, наоборот, поднял голову и не мигая смотрел в глаза Аяне, а замусоленная прядка шерсти так и осталась у него во рту.

Аяна на мгновение прижалась лицом к плечу мамы и почувствовала мягкое тепло её тела и запах кошачьего корня и «лисьего коготка», которыми маму постоянно поили олем Нети и Сола. От волос и рубашки неуловимо пахло купресой, которую мама, как и Аяна, очень любила. Нэни, зная это, добавляла её мелкие иголочки и измельчённые ягоды во все снадобья и притирания, и даже в мыло, которым стирали одежду.

Слёзы снова подступили к глазам, Аяна поднялась и тихо вышла, притворив за собой дверь.

Небо уже заволокло низкими грустными облаками. Она с тоской думала о маме, пока собирала съестное в большую сумку, споласкивала кожаный бурдючок, наполняла торбу авеной и запрягала Пачу в большую телегу, которую отец заранее, ещё до рассвета, выкатил из сарая. Только за мостом через Фно, когда впереди раскинулись поля, тоска начала отступать, словно вязкий туман, застилавший всё в маминой комнате, попал и в её голову и сейчас рассеивался.

Пачу неторопливо шагал на юг по широкой глинистой дороге, которая вилась вверх по пологому южному склону между средних и маленьких полей. Многие из них были уже убраны, на каких-то ждали своего часа корнеплоды, торча из земли пожухлыми листьями, а на некоторых ровными рядами, радуя глаз стройным порядком, лежали громадные яркие оранжевые шары тыкв.

На нескольких участках высились подсолнухи. Их тяжёлые головы, покачиваясь, склонялись к земле и почти все были заботливо и тщательно обёрнуты тонкой тканью, кроме тех, что владельцы участков нарочно оставили для птичек пасси и синиц. Где-то вдалеке слышалась песня: один из дворов, видимо, запоздал с уборкой урожая, и теперь люди не спеша, подбадривая себя весёлыми напевами, заканчивали работу.

Пачу шёл, как обычно, без понуканий, и, чтобы не сидеть без дела, Аяна достала крючок, толстые крашеные нитки и начала вязать цветной шнурок. Тётка Сола уже много лет повсеместно пыталась внедрить придуманный ею порядок, приучая знающих травы использовать для одних и тех же трав одинаковые цвета и узоры шнурков, благодаря чему можно было, не развязывая мешочек и даже не снимая его с полки, быстро определить, какие запасы где лежат. Во дворах, где жило несколько человек, знающих травы, такой подход оказался весьма удобен. Теперь в кладовую за нужным мешочком можно было послать даже ребёнка, который ещё не мог прочитать названия на кожаных бирках, просто назвав ему цвета шнурков.

Чем больше они с Пачу удалялись от деревни, тем обширнее становились участки. Ещё через какое-то время вдоль дороги с обеих сторон выстроились в ряд невысокие раскидистые яблони с крупными осенними яблоками и потянулись просторные общие поля. Тут обычно работали все дворы без исключения, а руководил работами нынешний старейшина деревни – арем Тосс. Он вёл учёт посевов и рассчитывал очерёдность посадки авены, секаля, гороха и клубней соланума.

В этом году ближние к деревне поля стояли под ветром, отдыхая от прошлогодних посевов власки, а на следующий год к осени должны были дать урожай авены. Аяна вспомнила, как говорил арем Тосс в учебном дворе, когда арем Дар пригласил его вести урок: «Если не дать полю отдохнуть под ветром и дождём без посевов, земля станет слабой, как женщина, рожающая каждый год, и урожай будет скудным».