Золотая долина

8. Утро

Рассвет только угадывался вдалеке, небо не успело посветлеть. Нэни сладко улыбалась во сне, Аяна посмотрела на неё с улыбкой и спустилась во двор, затянутый таким густым туманом, что казалось, будто она нырнула в молоко. Примерно со дня осеннего равноденствия туманы утро за утром начинали умывать всё вокруг, вымывая краски деревьев, листьев, травы, день за днём приглушая яркость и размывая оттенки. Отчётливо пахло прелой листвой, и Аяна зябко поёжилась. Интересно, впору ли ей тёплая стёганая куртка? Должна быть впору, вроде бы она с прошлой осени не выросла и не раздалась. Эх, жаль, что она не такая, как Нэни… Ну ладно. Что думать о том, чего нет? Нужно достать одеяла и проверить подошвы и шнурки у тёплой обуви. Дел и так достаточно.

Огонь тихонько разгорался в очаге. Двор был тихим и тёмным, и нарушать эту тишину совсем не хотелось. Она ковшом зачерпнула воду из большой бочки с крышкой, глядя, как Лойка выскакивает на крыльцо, потягивается и тут же убегает в дом, зябко хватая себя за плечи. Видимо, копание сестры в сундуке разбудило и Мару с детьми, потому что, пока вода нагревалась, в детской уже выставили ставни с одного окна, и сразу за стеклом показалось любопытное лицо Ансе.

В кладовой лежали остатки вчерашнего ужина. Аяна вынесла к очагу завёрнутый в тряпицу хлеб, всё ещё мягкий, варёные яйца в коричневой скорлупе, связку жирной копчёной рыбы, кашу и тушёную тыкву и выложила всё на несколько больших деревянных тарелок. Небольшой медный стакан по очереди нырнул в мешочки с травами, и скоро над очагом закипел ароматный травяной настой, в который Аяна, подумав, добавила ещё несколько листьев ладонника, сорванных со связки над столом.

Она сидела и смотрела, как не спеша, потихоньку просыпается двор, а туман постепенно растворяется в воздухе, как отец уходит в птичник, и как дед Баруф, проснувшийся, как обычно, очень рано, набирает в тарелку еды, чтобы унести к себе в зимнюю комнату.

Двор оживал, ускоряя своё повседневное, непрерывное движение, лишь замедлившееся на ночь, словно колесо повозки, которая сбавила скорость на повороте, но выехала на ровную, светлую прямую дорогу.

Из летней спальни спустились близнецы, которых Аяна не видела уже несколько дней – с тех самых пор, как они ушли на охоту. Арет и Тамир в младенчестве и раннем детстве были похожи как две капли воды, но, чем больше росли, тем сложнее их было перепутать. Первый вытянулся к своим четырнадцати годам, постоянно путался в конечностях, но был весьма вынослив. Второй же раздался больше вширь и предпочитал дела, которые требовали скорее недолгих, но мощных усилий, чем долгого и постепенного небольшого напряжения.

Они подошли, наперебой зевая, набили карманы кусками хлеба, яйцами и рыбой и собирались было уйти, но Аяна остановила их.

– Где Оша?

Арет, сонный и всклокоченный, зевая, показал в сторону конюшни, а заспанный Тамир озвучил его жест:

– Там.

Аяна подождала, но они молчали.

– Как она?

Тамир пожал плечами и зевнул.

– Вроде устала, – подумав, сказал Арет и тоже зевнул. – Теперь она покусала молодую собаку сына столяра.

-Целеустремлённая у нас псина, если учесть, что у неё почти не осталось зубов, – добавил Тамир, – мы, как видишь, ещё не кормили её сегодня.

– Мы пока что к столяру, покормишь её? Кстати, на леднике три зайца, освежёванные, – потянулся Арет. – Попроси Нэни запечь в сметане. Не зря же по горам-лесам таскались без отдыху и продыху.

– Сходите на скотный за сметаной, я запеку. – Нэни спустилась, завернувшись в осеннюю куртку, а сверху ещё накинула шаль. – И собаку покормлю, когда мы с Марой сварим кашу для младших.

– Хорошо! – вполоборота махнул Тамир, уже подходя к воротам.

Отец вышел из конюшни, налил себе питьё в кружку, отрезал кусок копчёной рыбы и положил его на хлеб.

– Зря они взяли Ошу на охоту, – сказал он озабоченно. – Сходи сегодня в верхнюю деревню за щенком. Не хочется остаться к весне без собаки. Пока ты на болотах, они займутся псом, и будет не так обидно остаться дома.

Аяна кивнула.

– Нэни, пойдёшь со мной?

– У меня другие дела на сегодня, – хитро прищурилась сестра, прихлёбывая из дымящейся кружки, – а ещё зайцы в сметане.

Аяна вспомнила вчерашний вечер и еле сдержала смех.

– Ты что, добить его хочешь?

– Ты вроде младше меня всего на вот столечко, – показала Нэни пальцами. – И при этом ни-че-го, ну прямо ничегошеньки не понимаешь. Вот как так?

– Я всё прекрасно понимаю. Это просто вы все как-то слишком много от меня ждёте, – надулась Аяна, вспомнив, как Тили вчера смеялась над ней.

Отец переводил непонимающий взгляд с одной дочери на другую, потом, видимо, отчаялся вникнуть в их беседу и откинулся на спинку стула, жуя очередной кусок рыбы. Нэни наполнила водой его заварник.

– Отец, заварить тебе сладкий корень?

Отец кивнул, Нэни отломила несколько корешков от связки, которая висела над полкой с чашками, и кинула в воду.

Аяна дожевала свой хлеб и яйцо и поднялась. К столу подтягивались остальные.

– Пусть этот день нам будет во благо. Я пошла. Доброе утро, Мара! Привет, Ансе, Тилеми, Тэт! Аремо, доброго дня тебе! – приветствовала она их.

Она поднялась к маме в комнату. Лойка сидела на полу, тихонько наигрывая на большой деревянной флейте, а мама кормила Вайда.

– Айи! Представляешь, у него зуб! – улыбнулась ей мама.

Вайд пытался ручкой поймать мамины волосы, не отрываясь от груди.

– Здорово, мама! Он уже такой большой! – Аяна боялась спугнуть мамину улыбку, которая была как осторожная морская птица. Этих птиц очень легко потревожить, и они не скоро возвращаются на берег. – Мамочка, я иду в верхнюю деревню к соседям олем Ораи, могу зайти и к ней в мастерскую. Может быть, тебе нужны какие-то цветные нитки? Твои иглы целы? Я могу зайти и к кузнецу.

– Олем Ораи? Я так давно её не видела… Нет, солнышко, ни игл, ни ниток сейчас не надо.

– Хорошо! Я всё равно зайду к ним поприветствовать олем, могу и от тебя передать пару слов.

– Пожелай им здоровья от меня. Может быть, я сама навещу их скоро, – сказала мама, застёгивая лёгкий кафтан и целуя Вайда в пухлые щёки и розовые ладошки. – Вайде, Вайде, тилем даре. Лойка, пойдём в детскую?

Аяна боялась радоваться такой перемене в маме, потому что уже знала, что в любой момент мамино лицо может снова стать печальным. Но не радоваться она тоже не могла, потому что все они за прошедшие полгода ужасно, нестерпимо соскучились по маме, такой, какая она была раньше.

Мама была центром их семьи и двора, она успевала всегда и везде. Мягкость и уступчивость сочетались в ней с уверенностью и твёрдостью. Так же, как Нэни вчера вечером, она всё делала, будто танцуя, и вся их жизнь подхватывалась этим движением и сплеталась в этом общем неторопливом и ритмичном танце. Сейчас же, когда мама грустила, все они продолжали двигаться будто по привычке. У танца больше не было прежней красоты и чего-то неуловимого, что заставляет тех, кто стоит вокруг площадки, похлопывать ладонями по бёдрам и поводить плечами в такт движениям танцующих. Аяне было от этого ужасно тоскливо.

До верхней деревни идти было долго, она хотела поехать верхом на Пачу, но отец сказал, что тот нужен ему сегодня. Аяна вздохнула и отправилась во двор Вагды и Даро.

Тили сидела в детской, где на полу играли два мальчика, и подшивала подол рубахи. Рядом в большой корзине лежала ещё одежда для починки.

– Я иду в верхнюю деревню. Тебе нужно что-нибудь?

– Мне нужны были отбелённые нитки, но я позже возьму их у вас. Спроси у мамы, может быть, ей нужны иглы. Жаль, я не смогу пойти с тобой. Я сказала маме, что у меня женские дни, и она отругала, что я столько ездила и работала. Она сказала, отдыхать в женские дни нужно с пользой, и вот… – она с усмешкой широким жестом обвела комнату. – Я хотела почитать, но теперь на мне они. Я даже не могу отойти, потому что они сразу начинают разрушать дом.

Один из мальчишек, будто в подтверждение её слов, стянул с кровати синее покрывало, накрылся им с головой и с весёлыми возгласами носился по комнате, толкая второго и наступая на игрушки.

Тили закатила глаза и глубоко вздохнула. Она поднялась, поймала малыша, выпутала его из складок покрывала и за подмышки усадила обратно на пол.

– Сестра будет ругаться, если он порвёт что-то. Тарно, пожалуйста, посиди спокойно!

– Я пойду, Тили. Я сегодня пешком.

– Иди и принеси какие-нибудь новости, – улыбнулась Тили, – Передавай всем добрые пожелания от меня.

Вагда сказала, что её иглы пока целы, и Аяна направилась в верхнюю деревню.

Дорога вдоль реки была пуста. Она шла, негромко напевая весёлые песни, пинала мелкие камешки, и некоторые долетали до самой воды. Голова была пустой и лёгкой, солнце нагрело ей левое плечо и щёку. Река еле слышно шумела, и желтеющие, будто с крапинками и мазками золотой краски кроны деревьев на склонах тихо шептались о чём-то с ветром.

Верхняя деревня располагалась выше над долиной. Полторы сотни дворов, а может, и меньше, стояли плотнее, кучнее, чем в нижней деревне, разделённые извилистыми крутыми мощёными дорогами, и некоторые дворы будто срастались домами, так, что сложно было понять, где край одного, а где начало другого.

Двор, куда она направлялась, соединялся с большим двором олем Ораи. Очень, очень много лет назад он был выстроен для кого-то из семьи олем, но теперь, после череды переездов их многочисленной родни к мужьям и жёнам в другие дворы, тут уже не осталось никого, чьё родство с олем Ораи можно было бы проследить без родовой книги.