Золотая долина

2. Аромат родного дома

Белая-белая птица кружилась, не находя покоя, и тоскливо кричала над океаном в пронзительно голубом небе, но рассмотреть её никак не удавалось. Солнце невыносимо жгло глаза. Аяна щурилась, смахивала слезы, но всё двоилось и плыло в их колючих лучиках, а птица всё кричала и кричала, и от её криков нестерпимо, до боли сжималось сердце.

Аяна открыла глаза, ощущая странный ком в горле. Она села на кровати и окинула взглядом комнату. Пора самых густых утренних туманов ещё не началась, отсветы рассветного неба пробивались сквозь рейки ставней и скользили полосками по стенам у потолка, будто гладили их. В ногах, свернувшись клубком, спал Шош, его бок мерно поднимался и опускался. Она схватила его, сонного, прижала к себе и уткнулась носом в пятнистую мягкую шерсть.

– Шош, мой хороший, где же ты был вечером?

Его густая тёплая шубка пахла сеном. Видимо, первую половину ночи он провёл на сеновале, и только под утро, когда похолодало, пришёл к ней в кровать.

Шош, будучи в довольно почтенном возрасте, по всем признакам стал туговат на ухо и, к тому же, гораздо более нетерпим и сварлив, чем в своей кошачьей юности. Тем не менее, крепкие объятия Аяны он переносил терпеливо. Она никогда не потешалась над ним, в отличие от братьев, Тамира и Арета. Вот они-то могли привязать к хвосту солидного мышелова верёвку с высушенными тыковками-погремушками, маленькими, лёгкими и трескучими, и со смехом наблюдать, как тот в ужасе носится по двору, пытаясь скрыться от грохота, что преследовал его по пятам. Правда, последний раз такое случалось больше двух лет назад, когда близнецам не было ещё и двенадцати. Но Шош до сих пор так и не приходил к ним в постели, да и вообще старался держаться от мальчишек на некотором расстоянии, которое считал достаточно безопасным.

Шош мягко отстранился, упираясь всеми лапами в грудь Аяны. Она неохотно отпустила его обратно на кровать и почесала под подбородком и за ухом. Кот вернулся на нагретое местечко, потоптался, зевнул и улёгся ровным круглым клубочком.

Непонятный ком в горле прошёл, как и не бывало. Аяна взяла полотенце, чтобы идти в купальню, и взглянула на Нэни.

Сестра ещё спала, щёки разрумянились, пышные кудрявые волосы упали на лицо, рассыпались по подушке. Одеяло сползло с её плеч, лучи восходящего солнца гладили светлую нежную кожу, играли в блестящих локонах, вызывая в каждом волоске вереницы маленьких светлых искр. Нэни обычно ложилась рано и просыпалась поздно, кроме того, могла задремать и посреди дня, и всё же Аяне на мгновение стало жаль будить её. Она стояла и смотрела на лицо сестры, как будто пытаясь подсмотреть её сон, но чувство жалости быстро прошло, она стянула одеяло окончательно и стала со смехом тормошить Нэни.

– Вставай, соня, вставай! Уже рассвело!

Нэни тяжело подняла голову, словно обрывки сна тянули её к подушке. Зевая, она ладонью убирала назад прилипшие к лицу волосы. Глядя на неё, Аяна тоже зевнула и сладко потянулась, потом рассмеялась.

– Твои сны заразные, и твоя сонливость – тоже! Вот поспишь с тобой в одной комнате, и тоже начинаешь видеть всякое! И зевать начинаешь!

Нэни улыбнулась, отчего на её пухлых щеках появились милые ямочки.

– И что тебе приснилось на этот раз?

– Пошли умываться, сонная ящерка!

– Так что?

– Тебе своих снов не хватает, Нэни? – смеялась Аяна. – Мне кажется, у тебя их столько, что мне бы на всю жизнь хватило!

Они спустились, беззлобно посмеиваясь друг над другом, к купальне на зимнем этаже, и на входе встретили Лойку. Та вставала гораздо раньше всех сестёр, и, казалось иногда, присутствовала везде одновременно, но при этом никогда и нигде не находилась достаточно долго, чтобы её там найти. Лойка, как и Нэни, унаследовала от отца волнистые волосы. Светлые пепельно-русые локоны Нэни были гладкими, блестящими, пышными и струились, как длинные спиральные водоросли в течении реки, а вот вечно нечёсаные прядки Лойки цвета небелёной кудели скорее напоминали большие пучки свалявшейся шерсти Шоша, которые Аяна иногда во время уборки находила под кроватью.

Лойка очень давно просилась в спальню старших сестёр - ещё с того времени, как Олеми после замужества забрала свой сундук и переехала во двор мужа. Но мама всё никак не разрешала ей перебраться из детской.

– Это несправедливо, – обиженно хмурила брови Лойка. – Мама, Сэл на два года младше меня, а ещё он глупый, и всё равно вы позволили ему перетащить сундук к близнецам. Я тоже хочу во взрослую комнату! Мне надоело спать с малышнёй!

Мама лишь улыбалась, но не разрешала. Лойка думала, что уговорит маму весной, но пришла уже осень, а она всё ещё ночевала в детской.

– Мама проснулась, отец с Сэлом уехали за льдом, дед Баруф с утра сердитый, я выгнала кур на выпас, насыпала Пачу авены, ухожу к соседям! – на одном дыхании выпалила Лойка - и в мгновение ока исчезла.

– Как думаешь, весной она переедет к нам?

Аяна бросила ведро в колодец, вырытый тем же дальним предком, что заложил первый дом их двора и устроил каменный коридор под землёй для отвода воды, и теперь крутила ворот, одновременно представляя, как Лойка утренним ураганом носится по их комнате. Колодец был очень, очень глубоким, и, поднимая с этой тёмной глубины ведро солоноватой воды, нагретой жаром земли, что не давал ей остывать даже зимой, Аяна с содроганием представляла бьющую таким вот горячим ключом бодрость сестры, замкнутую в четырёх стенах летней спальни.

– Если я уеду, то в комнате будет уже две свободных кровати. Как думаешь, можно ли при этом будет удержать Лойо в детской? – Нэни многозначительно склонила голову к плечу, подняв одну бровь.

– Ой, это будет невоз… подожди! В каком смысле… Уедешь?

Нэни сделала загадочное лицо, набрала плошку тёплой воды и стала старательно умываться, пока Аяна поднимала второе ведро, пытаясь осмыслить новости.

– Ты что же, выбрала кого-то? – Аяна от этой мысли оторопела, почему-то в глазах и носу защипало, хотя то, что сестра в скором времени выберет мужа, в общем-то, не было чем-то удивительным.

– Кто знает. Может, и выбрала.

Нэни сняла сорочку, собрала пышные волосы, заколола их на макушке длинным гребнем и зачерпнула пальцами немного вязкого мыла с запахом земляники и дикого тмина из небольшого керамического горшочка.

Подобное мыло делала олем из дальнего двора, добавляя в него травы и цветы. Нэни, когда её научили варить такое же, в благодарность половину позапрошлой зимы расшивала для олем листьями и цветами стёганую безрукавку на тёплой шерстяной подкладке. После такого травяного мыла волосы и кожа дивно пахли, тогда как обычное, с маслом власки и мыльным корнем, и отмывало, и мылилось достаточно хорошо, но никакого особого запаха не оставляло. В кладовой теперь стояли горшки с золой, залитой водой из тёплого колодца, а на сеновале кроме целебных трав тётки Солы висели ароматные ветки купресы со сморщенными подсохшими смолистыми ягодками, полотняные мешочки с лепестками сампы и высушенные речные красноватые водоросли для придания красивого цвета мылу.

– Олеми уже замужем, скоро появится ребёнок, а я лишь немного младше неё. Я не хочу всю жизнь провести в нашем дворе. У меня будет своя семья, свой мужчина. Я буду варить снадобья, как олем Нети, и мыло, а Сола будет и дальше учить меня лечить травами.

Она намыливала шею, пышную грудь, нежный живот, полные, упругие плечи и бёдра, и один локон, выбившийся из-под гребня, покачивался в такт её движениям.

– Ну, ты ещё девчонка. Тебе пока не понять. А ну-ка, плесни!

Аяна очнулась от странного оцепенения, схватила кадушку с тёплой водой и со смехом облила сестру, смывая негустую мыльную пену.

Они ещё какое-то время плескались, окатывая друг друга тёплой водой, потом вытерлись докрасна полотенцами и большой щёткой согнали к решётке в полу воду, разлитую по шершавым плитам.

– Ты будешь завтракать дома? – Нэни оделась, расчесала волосы и теперь заплетала их в плотную косу вокруг головы.

– Нет, я еду на поле, сегодня будем возить власку. Я возьму с собой лепёшек и вяленое мясо.

– Тогда зайди сначала к маме. Вчера к ней приходила Олеми, но рано ушла, и там до вечера сидела Вагда. Сегодня Сола будет у неё вязать зубовик. А я ухожу к олем Нети.