Золотая долина

12. Ансе

– Мама! – Аяна укоризненно посмотрела на неё. – Это что, заразная болезнь, которую ты подцепила у Вагды? Она тоже всё время говорит о Тили и о том, когда выдаст её замуж.

– Солнышко, чем больше женщина взрослеет, тем реже ей доводиться переживать трепет в сердце. Так уж устроена жизнь... Мы все немного черствеем со временем. С течением времени наши чувства иссякают, как вода в старице реки. Ведь мы отдаём их своим детям. Но когда наши дочери подрастают, мы вместе с ними можем иногда пережить волнения первой любви, и это снова наполняет чувствами нашу душу, как наполняют озеро горные ручьи. Помнишь, когда тебе было двенадцать, как увлечённо ты играла с маленькой Тати в её простенькие игрушки и хохотала? Без Тати, которая играла рядом, и её восторга, вряд ли бы погремушки доставили тебе столько радости.

Аяна кивнула. Она помнила эти игры и то, как они с сестрёнкой радовались, будто были одного возраста.

– Пожилые тётушки вечно судачат о ком-то за работой, – хихикнула Аяна. – Так радостно сплетничают, будто это им признались и спросили.

– Да, солнышко, – улыбнулась мама. – Именно так. Кто-то совсем перестаёт проживать свою жизнь и пытается жить жизнью своих детей. А потом ему становится и этого мало, и хочется не просто смотреть на чужую любовь, но и управлять ею... Поэтому иногда молодые пары уходят из своего двора и селятся в чужом, как, к примеру, наши Мара и Аремо. Мара после Тэта сказала, что не хочет больше детей, и Аремо с ней согласился. Но его мать очень хотела много внуков и стала день за днём напоминать ей об этом, а потом и упрекать. И посмотри, чем это закончилось. – Она вздохнула. – Надеюсь, когда я постарею, я не распугаю всех своих детей со двора. Ну, если я стану олем, у меня будет достаточно собственных дел, чтобы не вмешиваться в жизнь моих детей. Да, Рафу?

Щенок поднял голову и посмотрел на неё, навострив уши и будто понимая, о чём она говорит.

– Тогда не спрашивай, есть ли у меня жених, – засмеялась Аяна.

– А мне и не надо. Некоторые вещи я слышу и без слов.

– Зачем же ты тогда спрашиваешь?

– Знаешь, Айи, иногда, чтобы разобраться в чем-то, нужно произнести это вслух. Если ты произнёс что-то, что соответствует истине, твоя душа останется спокойной. Но если сказанное тобой вслух – неправда, то ты почувствуешь это, и душе станет немного дурно, как животу после негодной еды. И чем больше и страшнее сказанная ложь, тем тяжелее внутри. Конечно, бывает, человек годами убеждает себя в какой-то большой неправде, так что в конце концов и сам начинает в неё верить. Тогда, будучи сказанной вслух, эта неправда лишь слегка тревожит его душу... или не тревожит вовсе. А иногда человек долго живёт с тяжестью в душе, не понимая, почему ему так неуютно. Только ответив на чей-то вовремя заданный вопрос, он начинает понимать, что именно его гнетёт. Олем Ати как раз умеет задавать правильные вопросы. Это очень важное умение, и мне его иногда очень не хватает.

Мама закрыла глаза и откинулась на спинку стула.

– Хватит с нас серьёзных разговоров. Если у тебя на душе светло, то они и не нужны, а у меня от них может разболеться голова. Ступай, солнышко. Я поработаю.

Аяна в задумчивости спустилась по лестнице. По дороге она остановилась. Надо было кое-что проверить.

– У меня на душе светло! – громко сказала она, не почувствовала никакого несоответствия и тихонько рассмеялась.

Нэни уже была у очага. На её запястьях блестели мамины звенящие браслеты, а волосы она заколола наверх тремя деревянными гребнями. Аяна заговорила с ней, но Нэни явно думала о чём-то своём, по несколько раз всё переспрашивала и рассеянно улыбалась, смотря куда-то мимо вещей. Аяна отчаялась привлечь её внимание, вздохнула и пошла в кладовую за кожей.

Они редко шили обувь, потому что отец предпочитал менять её у кожевенников, но на всякий случай в их кладовой хранились отрезы средней и толстой кожи, необходимые в хозяйстве для починки упряжи, обуви, мебели. В мастерской из такой кожи они шили сумки, а дед Баруф в своё время изготавливал кожаные бурдюки для воды и молока. Один из его бурдючков как раз носила с собой Аяна. Потом старший сын Баруфа вместо него стал заниматься кожей и ушёл к жене на один из кожевенных дворов, а дочь, Лали, осталась и продолжила ткать полотно из власки и кроить и шить одежду.

Дед Баруф остался при дочери, но последние несколько лет жил совсем обособленно, стараясь не пересекаться с остальными обитателями двора. Все уважали его уединение и не навязывали ему своё общество. Только маленький Ансе, который, видимо, унаследовал от деда любовь к тишине, ходил к нему в комнату, и они подолгу сидели там тихонько, каждый в своём углу. Ансе рисовал что-то грифелем в большой книге для записей, а дед дремал или возился с полосками кожи, которые потом шли на тетиву луков и самострелов. Ансе внимательно следил, как дед нарезает шкуры, развешивает в углу своей комнаты, натянув и скрутив каждую полоску в жгут и обрабатывая её шлифовальным бруском до тех пор, пока на срезе не получится ровный круг. Он помогал размачивать эти жгуты, шлифовать их снова и натирать воском и жиром. Дед Баруф не отмахивался от него и не пытался прогнать, наоборот, всячески поощрял интерес мальчишки к своему делу.

– Ну и что, что маленький, – сказал он маме однажды, когда пятилетний Ансе из детской улизнул к нему в комнату и был найден там после недолгих, но суматошных поисков. – Он, небось, соображает получше некоторых «больших».

Сейчас Ансе было почти восемь, и они с дедом сдружились весьма крепко. У деда всегда находилось свободное время, не то, что у старших братьев с их вечными проказами, а ещё он, в отличие от сестёр, не визжал, когда Ансе притаскивал с полей мёртвую пёструю сороку, а наоборот, помогал расправить и закрепить лёгкое тельце на большой доске, и, пока Ансе внимательно рассматривал и зарисовывал расположение перьев, посмеивался в седые усы.

Единственным, к чему дед остался равнодушен, было рисование людей. Ансе как-то раз принёс ему лист с портретом женщины, черты которой деду были очень хорошо знакомы.

– Хе, – сказал дед Баруф, – хе. Смотри-ка, какова тетива. Это ж старая Пати с северного двора. Даже выражение лица такое же. Как будто она клопа под носом раздавила.

Ансе кивнул.

– Только зачем её рисовать? Ежели мне захочется на неё полюбоваться, я сам схожу и посмотрю. Но это навряд ли.

Ансе пожал плечами, ничуть не обижаясь, и убежал. Он продолжил иногда рисовать портреты, только деду их не показывал, и они оба были вполне довольны друг другом.

Та кожа, которую использовал дед Баруф, лежала отдельно, в сундуке, переложенная мешочками с травами для отпугивания жуков-кожеедов. Аяна не стала трогать его запасы. Она открыла настенный шкаф, в котором снизу были сложены небелёные полотнища, сотканные из власки, а сверху, переложенные вощёной бумагой, хранились куски коровьей и телячьей кожи разной выделки. Аяна провела пальцем по краям шкур, подумала и выбрала толстый, гладкий кусок кожи красивого коричневого цвета. Такая сумка прослужит долго, и неизбежные царапины на ней не испортят внешний вид.

Она свернула его, сунула под мышку и вернулась к очагу, налила кружку тёплого питья, посидела у стола, наблюдая за движениями Нэни, которые были как задумчивый танец, потом пожелала сестре доброго вечера и поднялась в мастерскую, чтобы оставить там выбранный кусок кожи.

День близился к закату, мама, уходя из мастерской, закрыла ставнями окна с южной и западной стороны, и в комнате уже сгущался полумрак. Аяна положила кожу на широкий стол и огляделась. Тут было тепло, уютно пахло нагретыми досками и пылью, а ещё влажными холстами. В плотной, почти ощутимой тишине она подошла к северному окну, которое выходило во двор, и прижалась носом к стеклу. Оно, как и стёкла в летней спальне, было немного неровным, и, если смотреть сквозь него и при этом медленно двигать туда-сюда головой, смешно меняло очертания предметов во дворе.

Тётка Сола вышла из детской, чтобы зажечь свет в подворотне. Она проверила уровень масла в чаше светильника, поправила все фитили и протёрла от копоти закрывавший их большой стеклянный пузырь, потом принесла зажжённую лучину от очага, подожгла фитили и накрыла их стеклом.

Нэни тоже зажгла светильники над очагом и столом и вынула из печи большой пирог. Они о чём-то переговаривались с Солой, потом та ушла в дом, а Нэни накрыла пирог полотенцем и села за стол.

Аяна долго стояла у стекла, дыша запахами дома и почти чувствуя, как время касается её неторопливо мягкими пальцами, зачарованная тишиной и мерцанием света во дворе, и смотрела, как снаружи быстро темнеет. Вдруг Нэни встала из-за стола, помахала рукой и сделала пару шагов к воротам. Аяна прислонилась левой щекой к стеклу и рассмотрела две искажённые фигуры: во двор вошли Миир с братом.

Она чуть отодвинулась от стекла и мгновение нерешительно стояла, но тут Нэни махнула рукой на окна мастерской, и Алгар пошёл в сторону крыльца.

Аяна отошла от окна и села за стол. Сумерки всё сгущались, и почему-то по её телу пробежала дрожь. За дверью послышались шаги, и Алгар зашёл в мастерскую, скрипнув половицей.