Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 8

Ровно через час десять солдат сидели за партами в нашем импровизированном классе. Перед ними лежали тетради, карандаши и листки с азбукой Морзе, которую Николай Фёдоров заранее распечатал в типографии.

Я стоял у доски, на которой мелом нарисовал схему телеграфа.

— Господа, — начал я, стуча указкой по доске. — Вот источник тока — гальваническая батарея. Вот ключ, которым мы замыкаем цепь. Вот провод, по которому бежит электрический ток. А вот на другом конце — приёмник, который фиксирует сигнал. Просто? Просто. Но чтобы передать сообщение, нам нужен код.

Я повернулся к ним.

— Вы все знаете буквы. Но телеграф не понимает букв. Он понимает только два состояния: есть ток — нет тока. Короткий сигнал — длинный сигнал. Точка — тире. Из этих двух элементов составляется азбука. Смотрите.

Я взял телеграфный ключ, установленный на столе, и начал отбивать ритм.

— Точка-тире. Это буква «А». Тире-точка-точка-точка. Это буква «Б». Тире-тире-точка. Это буква «Г».

Солдаты напряжённо слушали, некоторые шевелили губами, повторяя за мной.

— Ваша задача на ближайшие три дня — выучить эту азбуку наизусть. Так, чтобы когда вы слышите ритм, мозг сам переводил его в буквы. Это как учить читать заново, но быстрее.

— А зачем нам это, ваше благородие? — спросил один из солдат, совсем молодой паренёк с веснушками. — Ну, научимся мы стучать. Дальше-то что?

— Дальше, — я обвёл их всех взглядом, — вы станете невидимыми нитями, связывающими армию воедино. Представь: командир корпуса в Смоленске хочет передать приказ в Москву. Раньше он посылал фельдъегеря. Тот скачет три дня, загоняя лошадей. За эти три дня ситуация на фронте меняется десять раз. Приказ устаревает, становится бесполезным или даже вредным.

Я подошёл ближе к партам.

— Теперь представь: тот же командир садится к телеграфному аппарату. Вы, оператор, принимаете от него текст. Стучите ключом. Через минуту — всего через минуту! — сообщение в Москве. Штаб читает, принимает решение, отвечает. Ещё минута — и ответ у командира. Вместо трёх дней — три минуты. Чувствуешь разницу?

Солдаты молчали, переваривая сказанное. Потом веснушчатый кивнул.

— Это волшебство, ваше благородие?

— Не волшебство. Наука. И вы станете её проводниками. Приступаем к обучению.

Первые дни были адом для них и для меня. Солдаты, привыкшие к физическим нагрузкам, строевой подготовке и уставным командам, вдруг оказались перед задачей, требующей иного склада ума. Им нужно было запоминать абстрактные символы, различать на слух тончайшие различия в длительности сигналов, быстро переводить их в буквы.

Николай Фёдоров методично гонял их по азбуке. Сначала медленно, потом всё быстрее. Стук ключей наполнял класс с утра до вечера, превращаясь в какофонию щелчков и скрежета.

— Ещё раз! — командовал Николай, стуча по своему ключу. — Слушаем: тире-точка-тире-точка. Что это?

— «К»! — хором выкрикивали солдаты.

— Правильно. Теперь быстрее!

Но были и те, кто схватывал всё на лету. Сидоров оказался одним из них. Уже на третий день он передавал простые слова почти без ошибок, а на пятый — целые предложения. Его пальцы порхали над ключом с уверенностью пианиста.

— Унтер-офицер, вы раньше с чем-то подобным сталкивались? — спросил я его после занятий.

— Никак нет, ваше благородие, — он пожал плечами. — Просто… нравится мне это дело. Как музыка какая-то. Ритм чувствуешь — и всё само выходит.

— У вас талант, Сидоров, — констатировал я. — Когда закончите обучение, я поставлю вас инструктором. Будете учить следующих.

— Буду рад послужить!

К концу первой недели все десять солдат могли уверенно передавать и принимать простые сообщения. Медленно, с ошибками, но могли. Это был прогресс.

На второй неделе мы перешли к практике на реальных аппаратах. Я разделил их на пары, дал каждой паре два телеграфных аппарата, соединённых проводом. Они сидели в разных классах и передавали друг другу сообщения.

— Сидоров — Петров, начали! — командовал Николай. — Сидоров передаёт: «Полк готов к маршу». Петров принимает и зачитывает вслух. Время пошло!

Застрекотали ключи. В классе стояла напряжённая тишина, нарушаемая только этим дробным стуком. Петров, сидевший на другом конце, склонился над приёмником, быстро записывая символы на бумаге.

— «Полк готов к маршу», — громко прочитал он через полторы минуты.

— Правильно! — я хлопнул в ладоши. — Полторы минуты на пять слов. Медленно, но верно. Продолжаем тренироваться. Скорость должна быть не меньше тридцати слов в минуту.

На третьей неделе я ввёл элемент стресса. Реальная работа оператора — это не спокойный класс. Это шум штаба, крики офицеров, артиллерийская канонада за окном, цейтнот времени.

— Сидоров! — рявкнул я, врываясь в класс и хлопая дверью так, что все вздрогнули. — Срочная депеша! Передать немедленно: «Противник форсирует реку у деревни Крюково. Требуется подкрепление. Командир полка Иванов». Быстро!

Сидоров вскочил, сел к аппарату и начал передавать. Пальцы летали над ключом. Я засёк время. Сорок пять секунд. Неплохо.

— Принято! — крикнул Петров с другого класса, зачитывая текст.

— Молодец, Сидоров. Но можешь быстрее. В бою сорок пять секунд — это жизни солдат. Ещё раз!

Я гонял их так весь день. Искусственно создавал панику, кричал, требовал скорости. Некоторые суетились, путались, делали ошибки. Но большинство держалось. Армейская закалка давала о себе знать — они привыкли работать под давлением.

К концу третьей недели передо мной сидели десять вполне сносных телеграфистов. Не мастера, конечно, но база была заложена крепкая.

— Господа, — обратился я к ним на последнем занятии. — Вы прошли обучение. Теперь вы — первые военные телеграфисты Российской Империи. Это звучит громко, но это правда. Таких, как вы, пока больше нет нигде в мире.

Я сделал паузу.

— Часть из вас останется здесь, в Туле, и будет обслуживать центральную станцию. Часть отправится на линию — на ретрансляционные станции между Тулой и Москвой. Унтер-офицер Сидоров станет инструктором и будет обучать следующие группы. Но все вы — теперь не просто солдаты. Вы — связисты. Элита новой армии.

Они сидели, выпрямившись, с гордостью на лицах. Я видел, что они это прочувствовали. Они поняли, что стали частью чего-то большого, важного.

— Унтер-офицер Сидоров, — я повернулся к нему. — Завтра приведёте своих людей на линию. Покажу, как устроены ретрансляторы и где вам предстоит служить.

— Слушаюсь, ваше благородие!

На следующий день мы выехали на линию. Взял с собой пятерых солдат, включая Сидорова, чтобы показать им ретрансляционную станцию в Помахово.

Когда мы подъехали к станции, солдаты вытаращили глаза. Перед ними возвышалась небольшая, но крепкая деревянная постройка. Вокруг — ограда из кольев, караульная будка, флагшток. Рядом с домиком — высоченный столб с проводами, уходящими в обе стороны вдоль дороги.

— Это ретранслятор, — объяснил я, спешиваясь. — Сердце линии. Здесь сигнал из Тулы принимается, усиливается и передаётся дальше, в сторону Москвы. И наоборот.

Мы зашли внутрь. В небольшой комнате стоял стол с двумя телеграфными аппаратами, гальваническими батареями, ящиками с запчастями. У стола сидел дежурный оператор — один из моих первых учеников, Гриша, паренёк из Уваровки.

— Здорово, Гриша, — поздоровался я. — Как дела?

— Нормально, Егор Андреевич! — он вскочил. — Сигнал чистый, всё работает. Вчера передавали тестовое сообщение в Тулу — дошло без искажений.

— Молодец. Это вот новая смена, — я кивнул на солдат. — Покажи им, как ты работаешь.

Гриша кивнул и сел за аппарат.

— Смотрите, ребята. Это ретранслятор. Он усиливает сигнал передаваемый из Тулы. Но если вдруг какой-то сбой, а передача уже начата, то я использую вот это приёмник. — Он показал на аппарат. — Когда оттуда идёт сигнал, я его принимаю вот так. — Он начал записывать воображаемые точки и тире на бумагу. — Потом сразу передаю дальше вот этим ключом.

Он показал на второй аппарат и застучал по ключу. Ритмичные щелчки наполнили комнату.

— Я как… как переводчик, что ли, — заключил Гриша. — Слушаю одного, говорю другому.

— Именно так, — подтвердил я. — Но пока все работает штатно, так, как и задумывали — ретранслятор усиливает сигнал и тот дальше идет по проводам. А эта мера — как запасной вариант. И работать нужно быстро, чётко, без ошибок. Потому что каждая ошибка — это искажённый приказ, неправильные координаты, потерянное время.

Солдаты слушали внимательно, кивали.

— Здесь вы будете жить по двое, — продолжил я. — Посменно. Четыре часа на дежурстве, четыре часа отдых. Скучно? Да. Монотонно? Да. Но ответственно? Чертовски ответственно.

Я обвёл их взглядом.

— Вопросы есть?

— А если линия оборвётся? — спросил один из солдат, крепкий детина с квадратной челюстью. — Что делать?

— Ты берёшь запасной провод, инструменты — они здесь в ящике — и идёшь чинить. Если обрыв близко, чинишь сам. Если далеко или серьёзная поломка — посылаешь донесение в Тулу, и мы присылаем ремонтную бригаду. Но ты должен уметь делать простой ремонт сам. Этому мы вас тоже научим.

— Понял, ваше благородие.

Мы провели на станции ещё час, разбирая все детали работы. Как менять батареи, как проверять изоляцию провода, как вести журнал сообщений. Солдаты задавали вопросы, трогали аппаратуру, пробовали передавать тестовые сигналы.

Когда мы уезжали, я видел в их глазах смесь уважения и понимания. Они осознали масштаб того, что мы строим. Это была не игрушка, не причуда богатого барина. Это была система, которая скоро станет нервами всей армии.

Вернувшись в Тулу, я собрал совещание. Николай Фёдоров, Александр Зайцев, Павел Соболев, Савелий Кузьмич, Иван Дмитриевич и теперь ещё унтер-офицер Сидоров — новое лицо в нашей команде.

— Господа, — начал я, разворачивая карту на столе. — Мы вступаем в новую фазу. Первая группа операторов обучена. Указ Каменского даёт нам доступ к военным ресурсам. Теперь мы можем масштабировать стройку так, как раньше не могли и мечтать.

Я провёл пальцем по карте от Тулы к Москве.

— Сейчас у нас работают гражданские бригады и инженерные войска полковника Засекина. Но это только начало. Я поеду в гарнизоны Серпухова, Подольска. Везде, где есть инженерные или рабочие батальоны. Отобрать людей, обучить их, включить в стройку.

— На сколько это увеличит темп? — уточнил Николай.

— В разы. Военные работают организованно, дисциплинированно. Они не ноют, когда холодно. Они выполняют приказ. И самое главное — их не нужно уговаривать. Приказал — сделали.

Иван Дмитриевич кивнул с одобрением.

— Плюс военные логистически поддержаны. Им не нужно искать ночлег, готовить еду. У них свои обозы, свои склады. Это снимает с нас огромную головную боль.

— Поэтому я сделаю следующее. — сказал я. На этой неделе объезжаю все гарнизоны вдоль линии. Отбираю людей, так же формирую учебные группы. Сидоров остаётся здесь, в Туле, как главный инструктор. Он будет гонять новых учеников, пока я занимаюсь организацией.

Сидоров выпрямился.

— Справлюсь, ваше благородие!

— Знаю, что справишься. Николай, ты ему поможешь. Александр, твоя задача — координировать работы на линии. Павел — следить за состоянием уже построенных участков и ретрансляторов. Савелий Кузьмич — обеспечивать нас оборудованием и материалами бесперебойно.

Я обвёл их всех взглядом.

— Мы выходим на финишную прямую, господа. Каменский ждёт результатов. Время работает против нас. Но теперь у нас есть армия. И мы её используем на полную катушку.

— А что насчёт штаба координации? — спросил Иван Дмитриевич. — Вы упоминали эту идею в Москве.

— Штаб создаём здесь, на заводе, — кивнул я. — Отдельное помещение, карты, графики, реестры. Павел будет его возглавлять. Все донесения с линии — к нему. Все запросы на ресурсы — через него. Он станет мозгом операции, а я — руками. Я буду мотаться между гарнизонами, стройкой и Москвой. Мне нужен человек, который держит всю картину в голове.

Павел Соболев помрачнел.

— Это большая ответственность, Егор Андреевич…

— Ты справишься, Паша. Ты уже доказал, что умеешь управлять хаосом. Теперь просто масштаб побольше.

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Попробую.

— Не попробуешь. Сделаешь, — жёстко сказал я. — Потому что другого выхода нет. Мы все здесь, в этой комнате, несём на себе будущее России. И мы не имеем права облажаться.

Тишина повисла тяжёлая, нарушаемая только тиканьем настенных часов.

— Тогда за работу, — скомандовал я. — Времени у нас кот наплакал.

На следующей неделе я превратился в вихрь, метавшийся между гарнизонами. Тула, Серпухов, Подольск — везде я повторял один и тот же спектакль. Являлся к коменданту с указом Каменского, объяснял суть проекта, просил людей.

Реакции были разными. Некоторые командиры с энтузиазмом выделяли солдат, понимая важность дела. Другие морщились, торговались, пытались отдать мне «бракованных». Но указ Каменского был моей дубиной. В нём чёрным по белому было написано: «невыполнение требований — саботаж». Никто не хотел попасть под трибунал за саботаж проекта государственной важности.

К концу недели я привёз в Тулу ещё два десятка солдат. Сидоров с Николаем чуть не упали в обморок, увидев эту толпу.

— Господи, Егор Андреевич, — простонал Николай. — Где мы их разместим? Как будем учить всех одновременно?

— Разместим в казармах при заводе. А учить будем как и вас учили. Ну, потесниться придется, — невозмутимо ответил я. — Главное обучить. А условия, на сколько знаю, у солдат и похуже бывали. Справишься?

Сидоров вытянулся.

— Так точно, ваше благородие! Справлюсь!

И он справился. Этот крепкий унтер-офицер оказался машиной по обучению. Он гонял солдат с утра до ночи, не повышая голоса, но и не давая спуску. Через три недели у меня было три десятка обученных телеграфистов.

Часть я сразу отправил на линию, заменяя гражданских операторов на ретрансляторах. Военные работали чётче, надёжнее. Другую часть включил в ремонтные бригады — они сопровождали стройку, немедленно устраняя любые повреждения провода.

И темп строительства взлетел. То, что раньше занимало неделю, теперь делалось за два-три дня. Столбы вкапывались, провода натягивались, громоотводы монтировались — всё шло как по маслу.

Павел Соболев сидел в своём штабе, заваленный донесениями и рапортами, и дирижировал этим оркестром. На стене висела огромная карта с цветными флажками (моё предложение, которое он воспринял на «ура»), отмечающими прогресс на каждом участке.

— Участок семнадцать завершён, — докладывал ему нарочный. — Переходят на восемнадцатый.

— Отлично. Передай им, чтобы усилили охрану. Там лес густой, место для диверсии подходящее, — командовал Павел, втыкая новый флажок в карту.

Я заходил к нему раз в два дня, получал сводку, вносил коррективы. Машина работала.

Я стоял на последнем участке перед Москвой. Мороз крепчал, земля промёрзла так, что ломы отскакивали от неё, как от камня. Но мы не останавливались.

Солдаты рабочего батальона долбили мёрзлую землю, вкапывая очередной столб. Пар валил из их ртов, лица красные от напряжения и холода, но они работали молча, методично.

Я смотрел на уходящую вдаль линию столбов и чувствовал нечто похожее на гордость. Мы это сделали. Вопреки всему — погоде, «Инженеру», нехватке материалов, скептицизму чиновников — мы протянули нить из Тулы почти до самой Москвы.

Оставалось двадцать вёрст. Двадцать вёрст до триумфа.

Иван Дмитриевич, приехавший со мной, стоял рядом, кутаясь в медвежью шубу.

— Успеем к Рождеству? — спросил он.

Я посмотрел на солдат, на их упрямые, сосредоточенные лица.

— Успеем, Иван Дмитриевич. Даже если придётся работать в сочельник, но успеем.

Он усмехнулся.

— Каменский будет доволен. А довольный Каменский — это открытая дорога к любым ресурсам в будущем.